Конечно, он-то знал, что это было не так: в трескучие морозы, обрушившиеся на столицу и окрестности, в снежные заносы график подвоза муки был нарушен. Да и хозяева булочных по только припрятывали часть муки, но даже вывозили ее в уезд, где продавали втрое дороже, чем в столице.

Утвердив текст объявления, Хабалов вызвал к себе на квартиру начальника окружного штаба, начальника войсковой охраны, начальника охранного отделения, чтобы обсудить, какие меры надлежит принять для пресечения в корне самой возможности дальнейших беспорядков.

Прикинули: в Питере примерно полмиллиона рабочих, треть - женщины. Военный же гарнизон - сто шестьдесят тысяч солдат в основном лейб-гвардейских и казачьих частей. Неужто по одной винтовке на трех безоружных недостаточно? К винтовкам есть и пушки, и бронеавтомобили, и пулеметы. На крышах многих зданий - дворцов, министерств, штабов, заводов установлены пулеметные противоаэропланные батареи. В прорези их прицелов превосходно просматриваются площади и проспекты столицы. Кроме того - силы полиции, три с половиной тысячи городовых, а также унтер-офицерские жандармские эскадроны и дивизионы. В общем и целом против булыжников и в крайнем случае - револьверов неорганизованной толпы власти могли выставить дисциплинированную силу, подкрепленную богатым арсеналом - от нагайки до шрапнели. Поэтому собравшиеся у генерала чины не испытывали беспокойства. Решили арестовать революционеров-подстрекателей, усилить надзор за пекарнями и все же вызвать еще из Новгорода гвардейский запасной кавалерийский полк.

Но двадцать пятого с утра началась всеобщая забастовка, втянувшая в водоворот уже четверть миллиона петроградцев - от рабочих и мастеровых до учащихся и прислуги. Оказалось, что нижние чины - новобранцы и выписанные из лазаретов солдаты, основной состав запасных полков, - не очень-то симпатизируют городовым и жандармам, да и казаки не проявляют прыти. Хабалов мешкал: отдать приказ войскам стрелять или не отдавать? В растерянности был и военный министр Беляев. Только три недели, как назначен при содействии императрицы, как бы выполнявшей завещание Распутина, на сей пост - и ознаменует свое восхождение трупами в столице: что подумают во дворце, какое впечатление произведет на союзников?.. Генерал приказал расклеить по городу еще одно объявление: если со следующего дня, с двадцать шестого февраля, рабочие не вернутся в цехи, то все новобранцы досрочных призывов, с нынешнего по девятнадцатый год, будут мобилизованы и отправлены на фронт.

Вечером Хабалов послал в Ставку, генералу Алексееву, телеграмму. Сообщил о событиях трех минувших дней. Но текст донесения смягчил: не революционные волнения, а голодный бунт.

Тут же последовал ответ. Не от начальника штаба, а от самого царя:

"Повелеваю вам прекратить с завтрашнего дня всякие беспорядки на улицах столицы, недопустимые в то время, когда отечество ведет тяжелую войну с Германией".

Они, "отцы города", и сами понимали: недопустимо. И если действительно это голодный бунт, прекратить его возможно, стоит только выбросить на прилавки достаточно буханок. Но сбой с хлебом был лишь последней каплей, переполнившей сосуд отчаяния и ненависти. На красных полотнищах: "Долой самодержавие!"

Как с завтрашнего дня "прекратить"?

Хабалов собрал на совет начальников районов войсковой охраны. Огласил высочайшее повеление.

– Господа, должно быть применено последнее средство. Если толпа малая, не с флагами - разгоняйте ее кавалерией, приданной каждому участку. Если же толпа агрессивная и с флагами - после троекратного сигнала открывайте огонь.

На совещание приехал и министр внутренних дел Протопопов, "слепой слуга царя". Сказал, что надо молиться и надеяться на победу.

Ночью по спискам, составленным охранным отделением, были арестованы на квартирах около ста "зачинщиков", среди них пять членов Петроградского большевистского комитета.

В тот ночной час, когда шли аресты, Хабалов приехал в резиденцию председателя совета министров князя Голицына, где собрался весь кабинет. Топтались на одном и том же: как "прекратить"? Решение Хабалова одобрили оружие применить. А заодно просить Родзянку, чтобы он и другие думцы употребили "свой престиж для успокоения толпы".

На рассвете двадцать шестого февраля войска заняли намеченные пункты. Городовые были вооружены винтовками и распределены по полицейским и жандармским отрядам. На стенах и рекламных тумбах появилось третье распоряжение главнокомандующего округом: в случае продолжения беспорядков они будут подавлены силою оружия.

Хабалов нервничал. Понимал, что в Ставке ждут донесения. Минул час, второй, третий... Генерал приказал отстучать на аппарате Юза: "Сегодня, 26 февраля, в городе все спокойно". Телеграмма едва успела уйти в Могилев, как с разных сторон Питера, из-за Невы, по мостам и по льду, двинулись в центр народные толпы.

Войска открыли стрельбу. Ударили пулеметы с чердаков и колоколен. Безоружные руки потянулись к оружию восстания - булыжникам мостовой. Росли баррикады. Защелкали револьверные выстрелы. Повеяло пятым годом.

Начались волнения и среди солдат запасных полков. Взбунтовалась, захватила оружие и примкнула к демонстрантам одна из рот лейб-гвардии Павловского полка. К вечеру роту удалось водворить в казарму и обезоружить. Но едва командир батальона вышел из усмиренной казармы, как был убит. Военный министр потребовал, чтобы состоялся полевой суд и виновные тотчас были расстреляны. Приказал всю роту до суда заточить в Петропавловскую крепость. Министру позвонил Родзянко: