– Неужели!?
– живо заинтересовался Поликарп.

– Распарывают взглядом человека, как курицу ножом, - подтвердила Герофила.
– Некоторые из них видят даже душу человека, свет, исходящий от нее... Вокруг головы, от рук... Я тоже это могу видеть.

– Ну вот!
– почти обрадовалась Лаодика.

– Видят, но ничего в этом не понимают... не чувствуют, - продолжала объяснять Герофила.
– И поговори с ними - дурочки-дурочками. Каждая только и думает, чтобы замуж выйти и на том успокоиться... Предел желаний.

– Что ж тут такого, это наше призвание, - опять не согласилась Лаодика.

Поначалу две эти женщины обрадовались друг другу. Одна - скиталица ясновидящая. Другая - тоже странница, покинувшая для Поликарпа свой город, родных. Теперь же какая-то трещина пролегла между ними.

– Подруга, - заволновалась Герофила, - хорошо, когда у тебя Поликарп умница. Ищет истину, и вы вдвоем, как свободные птицы. Но в других случаях затворять себя в четырех стенах для чего? Хозяйка в доме - вот и все женское царство...С другой стороны, кому служить, кому помочь? Существу, которое и в мирное время готово бороться с другими за лишний кусок, уповая на силу, будь то богатство, знатность и даже ум. А если - неудачник или обездоленный, вынужденный признавать силу другого и гнуться под ее напором?... А под небом войны, под небом многослезного Ареса, когда сила откровенно оскаливается, когда могучий убивает слабого, обольщается так или иначе могуществом силы, да и сам погибает... И победитель, и побежденный. Сила ведь - это цепь, на которой мы все сидим. Но души, отлетая от тела, одинаково смиряются, принимают равную честь. Может быть, тогда-то человек и становится самим собой... Тот, кто про это создаст песню, будет гением, подобно богам.

– В твоем неприятии силы больше гордости, чем у всех воинов, вместе взятых, - почти восхитилась Лаодика.
– Однако я - женщина, и для меня с Поликарпом и четыре стены - весь мир.

– Я тебя понимаю, - вздохнула Герофила.
– Любить - это наш долг. И я бы, может, хотела забыть себя для любви.

– Но при этом не хочешь оставаться только женщиной, - проницательно заметила Лаодика.

– В этот момент я хочу забыть, что я женщина, - призналась Герофила.

– Я об этом никогда не забываю, - сказала Лаодика.

– И опять я понимаю тебя, - согласилась Герофила.
– Мы принимаем правила их игры... А вообще, мужчины, - обратилась она сразу ко всем троим молодым людям, безмолвно слушавшим напряженный женский разговор, - не кажется ли вам, что человек не знает еще своего призвания или забыл о нем... Может быть, в золотом веке Сатурна люди про себя больше понимали. Не зря ведь назывался век золотым... Ты, Тезей, немного ведь встречался с космофеями, когда был у великого кентавра. Может быть, они все еще пребывают в младенчестве, потому и чище, и лучше нас, и счастливее.

– Они знают, что такое оружие, Герофила, - подумав, сказал Тезей.

– Что ж, дети тоже дерутся иногда, - рассудила пророчица.

– Кто же, по-твоему, мы?
– спросил Тезей.

– Кто бы ни были, но и до зрелости нам далеко, - ответил за Герофилу Поликарп.

– И до юности тоже, - заметила Герофила.
– Подростки, пожалуй.

– И уже испорчены, - добавил Мусей.

– Какими же люди дальше-то будут?
– вслух подумала пророчица.
– О боги, что их ждет, несчастных!

– Если внять твоим словам, Герофила, - мягко произнес Поликарп, - так и будут опираться на силу, как на трость.

– Вот именно, - обрадовалась Герофила сравнению.
– ...Тебе бы тоже песни сочинять, Поликарп.

– Спой нам какую-нибудь твою песню, - поощрила пророчицу Лаодика, которой нравилось, когда Поликарпа хвалили.

– Для тебя с удовольствием, - согласилась та.

Тезей хотел было снять со стены кифару, но Герофила остановила его:

– Не надо, я и без кифары сумею.

Она встала, отошла несколько в сторону от присутствующих, помолчала, запрокинула голову:

Ио пэан! Воспою я опять Аполлона.

Тот его слышит, кому не чужда моя песня.

Избранность это иль просто судьба, отвечайте?

О, небеса, на земле не нашла я ответа.

Двое влюбленных лишь станут единым порывом,

С этою жизнью в единстве никак не сплетутся.

Все рассудили, и только любовь вне закона.

Будто ничья: никому и ни в чем не послушна.

Светоч зажжется, и тут же - от тьмы отделился.

Станешь любовью и сразу же что-то разрушишь.

Может быть, избранность только богам и доступна.

Бог песнопений, зачем ты гонимым лишь внятен.

Знаем ли то, что зовем безоглядно любовью?

И отчего не чужда она только молитве?

– Замечательно!
– восхитился Мусей.

– Но можно ли так жить?
– вздохнул Поликарпик.

– Тебе это, пожалуй, доступно, - сказал Тезей брату.

Лаодика промолчала, с интересом глядя на Герофилу, потом - благодарно на Тезея.