Шрифт:
– Умница Поликарпик, - одобрила Герофила.
– Остальные все - они у нас и так есть. На всех мы и так направлены. Мы ведь не злые. А любовь - выбор. Она не может быть направлена на всех. Я не могу относиться ко всем так, как отношусь к тебе.
– Значит, в данном случае ты одновременно и к себе не так относишься.
– Значит. Но и не просто к себе. Через это мы с тобой соединяемся с тем, что неизмеримо больше нас. Мы прорываемся к неизмеримому и становимся ему равными.
– Чему?
– Не знаю... Любви, конечно... Я постигаю тебя в себе, а, значит, через тебя выхожу к чему-то, что больше меня и тебя. Я вообще побаиваюсь общего, столпотворения людей, - вдруг добавила Герофила.
– Боишься, а сама путешествуешь по чужим землям, где столько опасностей, особенно для женщины, - улыбнулся Тезей.
– Я все-таки Герофила, - возразила пророчица, - ко мне относятся по крайней мере как к таинственному, необычному. От необычного люди становятся другими - как оживают. И я перестаю их бояться.
– Я как раз хочу сделать необычное для всех.
– Ты имеешь в виду народовластие.
– Да.
– Я пришла сюда посмотреть на это, а увидела тебя, - улыбнулась Герофила.
– И что скажешь?
– Про тебя?
– Нет, про народовластие.
Герофила помолчала.
– Ты знаешь, - ответила она, наконец, - мне не подходит. Это та же власть силы, только иначе устроенная. Сила никогда не будет хороша, а я не хочу подчиняться несовершенному.
– Ну вот, обрадовала, - огорчился Тезей.
– А как же мне устраивать жизнь Афин?
– Устраивай жизнь, хозяйство, демократию, но не делайся рабом какого-либо устройства.
– Разве в доме не нужен порядок?
– Нужен... Однако любовь Афродиты Небесной - враг порядка.
– Ты говоришь о богах.
– Значит, надо людям быть богами, и тогда порядок не будет порабощать.
Они опять помолчали.
– Расскажи о себе, - попросил Тезей.
– Была замужем, - призналась Герофила.
– Один самосец увез меня из Марписсы на свой остров... Я ведь не сразу стала сама собой - и поэтом, и пророчицей. Правда, еще в Марписсе вещала. С Самоса уехала в Клар со вторым мужем... На Делосе появилась уже одна... И теперь одна возвращаюсь из Дельф.
– А теперь куда?
– Сначала на Самос... На Самосе у меня дочка. На Самосе я бываю часто... Потом в Азию.
– Первый муж не отдает тебе дочку?
– В этом мире все принадлежит мужчинам... Все, кроме свободы.
– Я недавно узнал, что у меня тоже есть сын... Так что не все принадлежит мужчинам.
– Бедненький, - вздохнула Герофила, - от Ариадны?
– Да... Видно, и сыну моему, как и мне, богами даруется безотцовщина. Такова судьба.
И чувство тоски знакомо вернулось к Тезею. Он пытался представить своего маленького сына и снова увидел себя, тоже ребенком, которым, казалось, и не переставал быть. Как всегда, вспомнилась и огромная коза, подхватившая его рогами за ногу и перевернувшая в воздухе, когда небо не видящему земли открылось все вдруг, и - удар о землю. Огромная коза, давно ставшая для него символом самой жизни.
– Не думай сейчас об этом, - произнесла Герофила.
– Странно, - сказал Тезей, - я любил Ариадну больше самого себя... Появилась ты и сделала меня сегодня счастливым...
И еще две женщины представились ему: Перигуда и Перибея. На мгновение всплыла в памяти и коринфская гетера Демоника...
– Любовь - цветок иного мира...
– снова заговорила Герофила.
– Он лишь распустится - гибнет под нашими холодными для него небесами... Потому всякий раз цветком таким следует дорожить. Без него ведь тоже не жизнь... И, повторюсь, - любовь выше людей, потому и не может быть неразделенной. Мужчина может быть влюбленным во многих женщин, а женщина - во многих мужчин... Вот бы переплести все влюбленности, - улыбнулась она, - мир был бы таким единым...
– Но не получится, - закончил за нее Тезей.
– Не получится, - согласилась Герофила, - всякий раз любовь так индивидуальна...
– Посмотри на меня, смотри в мои глаза...
– теперь это сказал Тезей...
Утром снова пришел Мусей. И привел с собой Одеона. Герофила не выходила из отведенных ей помещений. Тезей же был уже на ногах. Только они втроем разговорились в ожидании гостьи, как царю доложили, что к нему просится Менестей.
– Вот и родственник пожаловал, - неопределенно произнес Мусей.
Менестей, сын Петея и внук Орнея, и впрямь был дальним родственником земного тезеева отца Эгея. Считалось, что линия Менестея тоже берет свое начало от Эрехтея, несколько поколений назад царствовавшего в Афинах.
– Зови, - приказал Тезей прислужнику.
После минувшей ночи Тезей был в наилучшем расположении духа и готов был обнять мир, не только своего дальнего родственника.
Менестей вошел в мегарон не без видимой осторожности и остановился, как только кончились несколько парадных ступеней, ведущих наверх. Бездетный вдовец, он был лишь лет на десять-двенадцать старше Тезея, но его небольшая коричневая бородка прибелена была уже начинающей проступать сединой. Брови под невысоким лбом, массивные, словно приклеенные. Под ними не сразу разглядишь цвет глаз. К тому же глаза Менестей как припрятывал за тяжелыми веками.