– Я это как-то не так слышал, - встрепенулся вдруг Мусей.

– Разве я могу отвечать за то, как мое исполняют?
– рассудила Герофила.

– Надо записывать тексты, - огорчился Мусей.

– В храмах есть чудаки, которые записывают, - заметила пророчица.
– И все-таки я предпочитаю, чтобы мои песни запоминали. То, что по-настоящему сделано, люди запомнят... Представьте, - рассмеялась она, - что всякий кто сочиняет, начнет записывать свои словеса. Сколько же людям придется читать всякой чепухи.

И все дружно рассмеялись вместе с нею, представив, что из этого получилось бы.

Легко, привыкнув, повторять: "Во имя!"

Мечта прекрасна, как небесный свод.

И он не только дышит - он живет

Меж звезд... Мы тоже выросли под ними.

Почувствовать их отзвуки родными

И сделаться чужим клочку земли.

Дни дальше в русле жизни потекли,

А ты застыл в дурацкой пантомиме.

Ты, словно некий царь, лишенный власти.

Всем явленной и столь высокой страсти,

Такой понятной снова не понять.

Кто гасит эти звезды в нас, ревнуя?..

Здесь свой, я принимаю жизнь земную,

Но надо же и голову поднять.

Уйдя к себе, Тезей уносил с собою и облик Герофилы, и голос ее. Не столько даже необычные речи пророчицы, сколько певучий их груз, который и не снимешь, и нести все-таки странно. В словах этой женщины о силе было столько правды. Однако такой правды, с которой не знаешь, что делать. Правда никуда не годилась. Ею никак нельзя было воспользоваться. Эта правда вообще была какая-то не мирская. И все-таки существовала. Иногда даже в людских обликах виделась. Тезей понимал это. И уж точно она существовала в облике Герофилы. И тогда, когда на одухотворенном лице пророчицы в моменты сосредоточенности проступала мягкая вертикальная складка на лбу, отзывающаяся и в переносице, и углублением на подбородке. И в том, что все это совпадало с ложбинкой над верхней губой, поднимающейся к переносице... И в меняющемся свете глаз. И в тонком росчерке профиля с горбинкой носа.

Образ этой женщины стоял перед Тезеем, словно сновидение, от которого пропадает всякое желание спать. Тезей вышел на открытую площадку под легкой крышей на столбах. И оставался тут, дыша глубоко и неслышно, пока спиной не почувствовал света. Вернулся в комнату и увидел Герофилу с факелом в руках.

– Лаодика прекрасна,- сказала гостья, - и я пришла освободить тебя от нее.

Тезей взял факел из рук женщины.

– Зажги все светильники, какие у тебя есть, - произнесла Герофила.

Тезей зажег несколько светильников, какие нашлись в его комнате, и хотел было устроить факел в подставке на стене.

– Нет, - остановила его женщина, - у ложа, в изголовье.

Он исполнил и это ее желание.

– Теперь отнеси на ложе меня, - сказала Герофила.

Тезей взял ее на руки, и она, свернувшись, устроилась в его объятьях, словно давно знала, какие у него руки. И ноша стала уже частью самого Тезея.

– Какие у тебя сильные руки!
– выдохнула Герофила, когда он опустил ее на ложе.

Она сбросила с плеч своих плащ и осталась обнажена. Свет от светильников играл на ее гладкой коже. Тезей склонился к женщине, но она слегка отстранила его.

– Смотри на меня, - сказала Герофила.

– Я смотрю на тебя, - ответил Тезей.

– Нет, ты смотри на мое лицо так, чтобы я видела твои глаза. В глаза мои смотри.

Глаза Тезея встретились с ее глазами.

– Мы с тобой одни во всем этом мире, никого больше нет, - шептала Герофила, не отрываясь от него.
– Мы и космос. Твое лицо неповторимо. Больше никто не увидит его таким, каким вижу его я. Смотри на меня, пока мы не станем всем на свете. Открой мне свою тайну, как я открываю тебе свою. Любовь выше нас с тобой, она не может быть неразделенной... Иди ко мне.

Тезей приник к Герофиле.

– Смотри на меня, смотри на меня, - шепча, повторяла Герофила.

И Тезей, погружаясь в нее, видел только ее светящиеся глаза. Видел, пока не слились, не смешались их взоры и не обратились эти двое, мужчина и женщина, в единое.

Потом они долго лежали, откинувшись друг от друга. Наконец, Герофила приподнялась на локте:

– И впрямь Афродита Небесная превыше всего.

– Ты же жрица Аполлона, - заметил Тезей.

– Аполлон, как Афродита Народная, для всех, и я его жрица, поскольку живу среди мира. Но сама для себя я чту Афродиту Небесную. Это богиня каждого, а не всех. Это личная богиня. Она лично чувственна и духовна. Она избирательна. Она всегда - свободный выбор. Мы выбираем друг друга, и ты был мне богом, у тебя было лицо Аполлона.

– А как же другие?
– спросил Тезей.

– Другие...
– помолчала Герофила.
– Что же делать, милый, если такая любовь единственна. Она противоположна порядку, который заведен на земле силой.

– Ты говоришь похоже на то, как говорит Поликарпик, - заметил Тезей.

– А что говорил Поликарпик?
– оживилась Герофила.

– Он говорил, что человек не только единственен, но и отличается от самого себя по прошествии дней. Я ему возражал: а как же быть с отношением ко всем остальным? А он отвечает: остальные - это тоже наше - и тогда, и теперь.