И все же паренек радовался, что дядюшка Шимон сумел рассмешить мать, ему бы этого не удалось. Может, и к лучшему, что его посадили вперед? Ведь он, даже не оборачиваясь, по-прежнему видит перед собой опухшие ноги матери и ее лицо, такое бледное, что можно подумать, его не палили все лето в поле знойные лучи солнца. Нет, все же его место рядом с матерью.

Янчи сунул кнут в кожаный чехол: старушку Вильму подгонять не требовалось. Лошадь быстрой рысью, ровно, не сбиваясь с темпа, бежала по правой стороне дороги, увлекая за собой бричку; она двигалась по мелко размолотой щебенке так, словно там была проведена мелом какая-то видимая только ей линия. Вильма уже не радовалась, когда натягивали вожжи, просто знай себе бежала! и бежала своей дорогой. Иногда она качала головой из стороны в сторону, будто говорила: нет, нет!
– на самом деле лошадь всего лишь отгоняла от себя назойливых осенних мух, которые садились ей на нос, норовили угодить в глаза.

– Слышь-ка, Анна, - произнес Шандор Шимон, - а кум Габор не отопрется, что это он своему молодцу когда-то уши сварганил.

– Ас чего бы ему отпираться?
– в ответ засмеялась мать.

– К слову пришлось. И голову он так гордо держит. Настоящий Чанаки!

– Ну, глаза-то у него карие, в Хедьбиро пошел. Вот жалко только, что норов горячий ему от отца достался.

– Да и уши тоже. Янчи, - обратился Шимон к сидевшему на переднем сиденье мальчику, - я тебе не советую при таких ушах против ветра ходить. Больно тяжело будет. Следи, чтобы в уши тебе всегда попутный ветер дул. Тогда быстренько до цели доберешься.

– Ох, кум, ежели не перестанешь, я сейчас с брички слезу.

– Слезешь у себя на дворе, кума. Я с тобой говорю, крестник.

Янчи молча сжимал в руке вожжи. Он пытался справиться с собой, подавить свое недовольство, ему не нравился тон разговора. Ведь он как-никак приехал за больной матерью.

Затем, обернувшись, он почтительно проговорил:

– Крестный, коли не идти против ветра, так сроду и не узнаешь, на что в жизни способен.

– Хорошо ответил, - похвалил его Шандор Шимон.
– Молодец, крестник.
– И он по-ребячески громко расхохотался.
– Не зря я у него крестный отец.

Потом внезапно, без всякого перехода проговорил серьезным голосом, в котором слышались даже угрожающие нотки:

– Скажем, крестник, почему ты после народной школы в гимназию не пошел? Место для тебя нашлось бы. Сейчас много барчуков с родителями за границу сбежало.

– И я ему об этом твердила, но он меня не послушал, - пожаловалась мать.
– Сильно к отцу тянется. И еще говорит, что из книг, какие читает, всему, мол, научится.

– Книги читать - дело хорошее, но диплома за это не дают.

Тут Янчи поспешно обернулся снова:

– Книги читают не ради диплома, крестный.

Но Шандор Шимон пропустил его слова мимо ушей. Он вновь обратился к матери:

– Я видел, он косить научился.

– Научился. Хотя ему еще рановато.

– И впрямь рановато, - заметил Шандор Шимон.
– Но отец-то рядом. Следит, чтобы малый не надорвался.

– Пока отец рядом, не надорвется. Но вдруг пойдет работать со старшими ребятами... С парнями молодыми... Сам знаешь, Шандор, как обидно бывает мальчишке отстать от них!

Шандор Шимон снова стал набивать любимую трубку - подарок крестника, задумчиво кивая головой. Раскурив трубку, он с досадой отбросил обгоревшую спичку.

– Янчи - парень неглупый, Анна. И не блажной какой, чтобы на потеху старшим ломаться. Правда, крестник?

У Янчи все лицо горело от смущения, он с трудом переносил, когда в его присутствии говорили о нем. Однако он и не подозревал, что услышит еще более горькие вещи от людей, сидевших на заднем сиденье.

И вдруг мать проговорила тихо, задыхаясь:

– Слушай, Шандор... Ты видел, в каком я была состоянии, когда ты меня подобрал у придорожной канавы. Знаешь ты и отчего я стала такой... Я долго не проживу. Когда у жены Антала Месароша лодыжки такие сделались, она через год умерла. И мне больше не протянуть...

– Анна, не говори так...

– Нет, Шандор, я точно знаю. Вы только сына моего единственного поберегите. Ты молотилкой распоряжаешься так не позволяй ему наравне со взрослыми мужиками мешки с зерном таскать. Вот когда стукнет ему лет восемнадцать - двадцать... Не хочу, чтоб он калекой стал. И как только в разум войдет, жените его - какой дом без бабы!

Мать горько рассмеялась.

– Правда, уши у него в отца, но по силе ему с отцом никогда не сравниться. Хоть и носит фамилию Чанаки, из него все одно Хедьбиро получится. Видать, только в солдаты и сгодится.

Янчи натянул вожжи. Вильма послушно остановилась, и мальчик в тот же миг спрыгнул с брички на землю.

– Вы свои разговоры разговаривайте, - стараясь говорить как можно спокойнее, произнес он, - а я и сам домой доберусь. Вы тоже дорогу найдете.

И он быстро пошел вверх по тропинке, ведущей в деревню.