– - "Я, Андриенко Александр Фомич, завещаю свою нумизматическую коллекцию в пользу Санкт-Петербургского археолого-нумизматического общества с целью создания музея соответствующего направления. Также ..." Далее, господа, только длинный прочерк.

– - Судя по тому, что в руке Александра Фомича осталось сломанное перо, за написанием этой фразы и настигла его смерть, -- сделал вывод суровый служака князь. Он снова размашисто перекрестился, за ним это сделали и остальные.

Через полчаса, передав печальное дело в руки подъехавших родственников покойного, все четверо нумизматов вышли из дома Андриенко.

– - Благое дело задумал покойный, -- заметил князь, взмахом руки подзывая свою стоящую в отдалении карету.

– - Да, только исполнится ли оно?
– - вздохнул Корф.
– - Профессор не успел дописать свое распоряжение, да и оформить. Насколько я знаю его наследников, -- он покосился в сторону дома и понизил голос, -- они не упустят своего.

Корф оказался прав. Про последнюю волю покойного никто из наследников даже не вспомнил. Через полгода коллекцию продали по частям. Похороны же профессора были омрачены странным и диким поведением некоего сумасшедшего, дважды до этого выгнанного из дома. Он шел по тротуару параллельно траурной процессии и изводил всех скорбящих абсолютно непонятными криками.

– - Воры, жулики!
– - кричал этот молодой человек, хорошо и добротно одетый.
– - Отдайте либо монету, либо деньги! Я на вас мировому жалобу подам!

Кричал молодец не долго. С помощью двух дюжих городовых его посадили в пролетку и увезли в участок. Даже в руках полицейских этот сумасшедший продолжал вести себя буйно, все вырывался и кричал про честь, про какие-то деньги, монету. Всем было очень стыдно за подобные действия столь молодого и с виду благородного человека.

Лишь один Бураев, со скорбным видом шествующий в общей толпе, проводил любопытствующим взглядом отъезжающую пролетку с конвоированным наглецом, а затем снова скорбно потупил очи. В то же воскресенье он венчался, присутствовали и Корф, и Николаев. На обоих молодость, свежесть и красота невесты произвели очень сильное впечатление.

Господина Дергунова осудили за невыплату долгов и кредитов. 5. КАРЛСОН С "ПУШКОЙ".

Остаток того дня Силин провел, делая большие круги вокруг дома на ипподроме. Увы, это ему не дало ничего. Глухие шторы и высокий забор наглухо отгородили Нумизмата от повседневной жизни обитателей трехэтажной громады. Подходить ближе Михаил боялся: первое, что он разглядел в бинокль, были телекамеры на крыше дома и по углам забора. Поразмыслив, Силин в конце концов вернулся в тот короткий тупичок, носивший странное название -- Хлебный переулок. Окна на четвертом этаже были залиты светом, и Михаил, перейдя улицу, по пожарной лестнице забрался на крышу дома напротив.

Чердак чуть не задушил Силина запахом пыли и голубиного помета. Осторожно пробираясь в темноте по хрустящему под ногами керамзиту, Михаил добрался до одного из боковых чердачных окон, глянул вниз и понял, что угадал. Лучшей точки для наблюдения он найти бы не смог. За легкой дымкой белоснежного тюля все происходящее в двухкомнатной квартире было видно как на ладони. Хозяйка дома в блестящих обтягивающих лосинах и широкой блузке с короткими рукавами принимала гостей, двух молодых девиц. Все трое попивали кофе вперемешку с ликером и коньячком, заедали шоколадными конфетами, пощипывали громадную гроздь винограда и непрерывно, как три сороки, щебетали. Судя по тому, что порой все трое неожиданно пускались в пляс, Нумизмат понял, что в квартире во всю гремит музыка.

"Кобылы молодые, -- подумал Силин, разглядывая телодвижения девок.
– Пахать бы на вас. Плуг и борону прицепить -- и в поле."

Минут через десять девчонки уморились, дружно плюхнулись на диван, долго над чем-то хохотали, допили коньяк и начали прощаться. Повинуясь воле интуиции, Михаил также торопливо спустился вниз, притаился за углом и стал ждать. Вскоре обе гостьи, довольные и пьяные, выплыли на улицу.

– - Ой, как хорошо, прохладно!
– - воскликнула одна из них, та, что повыше.

– - Да, надурились, жарко, -- согласилась вторая, с наслаждением вдыхая свежий воздух. Для Силина, болезненно воспринимающего осеннюю стужу, весь этот треп звучал как издевательство.

– - А все-таки классно Нинка пристроилась, -- продолжила высокая. Силин различал их только по росту, одеты они были абсолютно по-инкубаторски: одинаковые кожаные куртки, джинсы, осенние сапоги на высокой, массивной платформе.

– - Да ладно, чего хорошего-то? Все равно что на панель вышла. Я ни в жизнь бы на такое не согласилась, -- довольно резко ответила вторая подруга Нины.

– - Ну, ты сказала тоже -- на панель. Он просто ее любовник, один к тому же.

В тихом ночном переулке голоса хоть и звучали приглушенно, но Нумизмат слышал каждое слово. Осторожно выбравшись из-за угла, он потихоньку сопровождал наслаждающихся прохладой, тишиной и легким кайфом подружек.

– - Тоже мне -- просто любовник, -- возмутилась низенькая гостья.
– - Вон какую квартиру ей купил, просто люкс. Шлюха, она и есть шлюха!

В этом месте Силин заслушался и, не углядев в темноте небольшую лужу, с маху ступил в нее. Хруст тонкого льда и хлюпанье грязи заставили обеих девиц оглянуться. Увидев в трех метрах за собой на пустынной улице высокую, угрожающего вида фигуру, девчонки пронзительно взвизгнули и припустились бежать со всех ног. Силина это позабавило. Впервые за много дней он позволил себе улыбнуться. Эта полуулыбка-полуусмешка блуждала на его губах, когда Нумизмат снова штурмовал пожарную лестницу. Оказывается, это даже приятно, когда тебя боятся.