Да, старая немецкая оптика работала безукоризненно. Галки и вороны, рассевшиеся по деревьям вокруг рынка, неприязненно поглядывали на Силина своими черными глазами-бусинками.

– - Сколько хочешь за него?
– - спросил Нумизмат, не отрываясь от окуляра и вертя верньер регулировки резкости.

– - Ну, на пару литров водяры, -- неуверенно начал рыбак.

Силин молча вытащил из кармана деньги и отдал их потрясенному мужику.

– - Дай Бог тебе хорошую невесту, -- пробормотал тот, торопливо пересчитывая деньги и спиной раздвигая толпу.
– - Ты не сомневайся, вещь стоящая!

"А удачно начался день", -- подумал Михаил, укладывая в сумку бинокль.

На рынке он задержался еще на часок, выгодно продал две медали -- "За отвагу" и довольно редкую "ХХ лет РККА".

Уже в первом часу дня Силин покинул рынок и отправился к ближайшей автобусной остановке, раздумывая, где ему пристроиться с этим биноклем в районе ипподрома. Эти его раздумья прервал большой черный автомобиль, промчавшийся по дороге совсем рядом с тротуаром и окативший Нумизмата грязной водой. Выругавшись, он отскочил в сторону и перевел взгляд с мокрых брюк на проехавшую машину. Прежде чем та исчезла за углом, он успел разглядеть на номере три одинаковых цифры.

"Пятьсот пятьдесят пять!
– - вспыхнуло в голове Нумизмата.
– - Та самая машина, про которую говорил Зубанов".

Силин, не раздумывая, рванулся за автомобилем, испугав при этом ветхую старушку, мирно выгуливающую престарелого японского хина. Импортная моська зачастила вслед бегущему истошным, визгливым лаем, в сторону шарахнулась пара молоденьких девчонок, но Михаил ни на кого не обращал внимания. Забежав за угол, он увидел, как в дальнем конце небольшой улицы черная машина свернула влево.

Что и говорить, судьба улыбнулась Нумизмату. Сразу за углом Силин увидел мирно стоящий "чероки". Подойти к нему Михаил не решился, боялся попасться на глаза владельцам машины -- вдруг узнают в нем вчерашнего возмутителя спокойствия! Вернувшись за угол, он прислонился спиной к дереву и долго переводил дух. Отдышавшись, он со всеми мерами предосторожности принялся рассматривать стоящий автомобиль. Хотя окна в джипе были тонированные, Силин все же разглядел, что в салоне сидели трое.

Прошло десять минут, двадцать -- все оставалось по-прежнему. Михаил чувствовал, что он чересчур привлекает к себе внимание, и решил рискнуть, сменить позицию. Опустив голову, он быстрым деловым шагом пересек тупичок, где стояла машина по диагонали и вошел в подъезд трехэтажного старинного здания на противоположной стороне улицы. Поднявшись на лесничную клетку между вторым и третьим этажами он осторожно выглянул наружу и убедился, что все осталось по-прежнему, его демарш никого не встревожил.

Прошло еще сорок минут, лишь затем Силин увидел, как открылись дверцы машины и появились двое коренастых, плотного сложения парней. Один из них остался на крыльце дома, второй прошел в подъезд. Вскоре он вернулся, но не один, а с высоким худощавым человеком. Тут Нумизмат вспомнил, что в сумке лежит бинокль, но, пока он лихорадочно возился с молнией, трое на другой стороне дороги подошли к машине. Худощавый остановился и коротко махнул кому-то наверх рукой. Силин лишь заметил, как колыхнулся в одном из окон четвертого этажа белоснежный тюль. Рука, задернувшая штору, явно принадлежала женщине.

Это было уже кое-что. Михаил не сомневался, что нужный ему человек рано или поздно вернется в этот дом. Оставалось только ждать. ЧЕРНАЯ ТЕТРАДЬ

Андриенко.

"Я, Андриенко Александр Фомич, профессор Санкт-Петербургского университета..."

В тот воскресный день профессор, как всегда, с утра работал в своем кабинете. С тех пор как умерла жена Александр Фомич стал истинным анахоретом. В прежние времена Варвара Никитична непременно бы вытащила его или в церковь, или в гости к многочисленной родне. И хотя Андриенко обожал свою жену -- все-таки прожили вместе тридцать лет, -- спустя год после ее смерти профессор очень полюбил эти спокойные выходные в четырех стенах. Как всегда, он занялся переводами скандинавских саг. Зная шесть языков, в большинстве своем "мертвых": древнегреческий, латынь, языки кельтской группы, Андриенко последние годы мечтал увязать в одно целое древнейшую историю славян, скифов и норманов. Где-то здесь, в переплетении судеб этих народов, и родилась русская нация.

От работы его отвлекло появление слуги. Профессор и сам слышал отдаленное позвякивание древнего колокольчика на входной двери, но надеялся, что "чаша сия" минует его. Увы.

– - Барин, вас там какой-то господин спрашивает, -- объявил Мирон, слуга, вывезенный покойной Варварой Никитичной еще лет за двадцать до отмены крепостного права из ее воронежского имения.

Андриенко с неудовольствием посмотрел на Мирона, толстого, лысоватого человека лет пятидесяти. С тех пор как умерла супруга профессора дворецкий изрядно разъелся и еще больше обленился. Даже неприхотливому, не от мира сего ученому стало казаться, что в доме стало гораздо меньше порядка и чистоты.

– - Что за господин?
– - с раздражением спросил Александр Фомич.

– - Какой-то Дергунов.

Андриенко напряг свою незаурядную память, но не припомнил среди знакомых, друзей или родственников никого с подобной фамилией.

– - Что ему надо?
– - все более раздражаясь, допытывался профессор.

– - Говорит, что по поводу монеты.

"Очевидно начинающий нумизмат. Наверняка притащил какой-нибудь старый пятак и уверен, что такого ни у кого нет," -- подумал Александр Фомич, со вздохом откладывая в сторону тетрадь с переводами саг.