Шрифт:
– Я заказал себе еду, не дожидаясь вашего приезда, вы не против?
– Мы ж уговорились, я угощаю, так что, пожалуйста, выбирайте от души.
– Ну, так какие же ко мне вопросы?
– Первый вопрос: где это вы так загорели?
– В горах. Я летаю в Альпы, старые товарищи финансируют наш отдых.
– "Наш"?
– Нет-нет, я одинок, летаю "соло". Когда я говорю "наш", то имею в виду тех, кто оказался разорен после войны...
– Вам приходилось сталкиваться с проблемами искусства, культурных ценностей?
– А как же! Я, именно я, передал Аллену Даллесу ценности из галереи Уфицци! Если б я знал, что американская разведка столь неблагодарна, я б оставил себе пару-тройку полотен и не было бы мне сейчас нужды получать подачку из Бонна - триста марок в месяц, позорная нищета боевого генерала...
– Но вы ведь не сражались на фронте, если мне не изменяет память.
– Я был в такой должности, когда фронт окружал меня повсюду! Американцы поставили условием при начале переговоров о компромиссном мире против большевиков передачу им картинных галерей Италии, чтобы это все не было отправлено в рейх...
– Кому? Гитлеру?
И тут я впервые увидал воочию глаза Карла Вольфа - маленькие, пронзительно-голубые буравчики вспыхнули вдруг, ввинчиваясь в тебя стремительно, безжалостно, т о р г о в о.
– А почему вы решили, что эта живопись предназначалась фюреру?!
– спросил Вольф чуть не по слогам.
– А кому же еще?
– отыграл я.
Г л а з больше не было; так, стертые, размытые старческие глазки; тихие, добрые, если не знать, кто сидит напротив; дедуля на отдыхе, да и только.
– Ну а разве Геббельс, отвечавший и за музеи рейха, не мог претендовать на эти полотна?
– еще аккуратнее отыграл я.
– Вот это ближе к правде, - как-то умиротворенно согласился Вольф, и глаз по-прежнему не было на его лице, значит, вопрос не т р о н у л, значит - м и м о, значит - Геббельс здесь ни при чем.
– Или Розенберг?
– Нет, вряд ли. Розенберг в эти месяцы был совершенно потерянным человеком... Фюрер порекомендовал ему сосредоточиться на работе в главном органе партии - "Фолькишер Беобахтер".
– А Борман?
– Что - Борман?!
– Глаза-льдинки словно бы отталкивают меня; эк они пронзительны, экие они живчики, диву только можно даваться! И еще одно примечательно: и Скорцени, и многие другие нацисты машинально повторяют имя "Борман", когда ты впервые произносишь его.
– Нет, ничего, я интересуюсь всеми деталями, относящимися к этому комплексу... У вас нет информации о причастности Бормана к проблеме культурных ценностей?
– Он не был к этому причастен.
– Убеждены?
– Абсолютно.
– Мы говорим о последнем периоде нацизма, о весне сорок пятого.
– Верно.
– А если бы речь шла о сорок втором или сорок третьем годе?
Вольф улыбнулся:
– В сорок третьем году речь не могла идти о сепаратном мире мой дорогой господин Семенов... Американцы умеют считать лучше, чем мы с вами: они высадились в Европу, зная цену каждой картине в галереях Италии и рейха...
– А им были известны расценки на те произведения, которые складировались под охраной СС в тайных горных "депо" Баварии, Саксонии и Австрии...
Оп, г л а з а!
– Это выдумки! Вы чьей информацией пользуетесь?
– Штаб-квартиры фюрера, Гиммлера, Розенберга.
– Не боитесь пропагандистских подделок западных союзников?
– Что-то вы очень западных союзников не любите.
– Они предали меня, выдав трибуналу, который принудил боевого генерала провести двадцать лет в тюрьме...
– СС, - добавил я.
– Да, но "зеленого СС". Я был далек от некоторых чрезмерных строгостей, допускавшихся порою "черными СС", гестапо и СД.
– "Чрезмерные строгости"? Как это понять?
– Это надо понять так, что мы защищали идею национал-социализма и были вынуждены нашими же противниками заботиться об их жизнях: разгневанный народ был готов уничтожить всех левых и евреев. Заключив их в лагеря, мы спасли им жизнь.
Он сказал это серьезно, с полной убежденностью в том, что эти заученные еще в тридцатых годах слова - истина в последней инстанции.
– Правда ли, что ваш шеф Гиммлер объявил Франконию будущим "государством СС", где бы царствовали традиции старины и дух возвышенной о т д е л ь н о с т и?