– Свадьба?
– спросил рязанца студент.

– Не должно быть, - ответил рязанец.

– Мы погибли!
– чуть шевельнул губами еврей.

Улица была не из широких, и народ, столпясь в середине, запрудил ее: красное, белое, защитное...

– Звони!
– крикнул грузину латыш.

Грузин нажал резину и замедлил ход.

Сигнал машины показался всем придушенно хриплым, совсем бессильно слабым, как лай старого ожиревшего мопса. Пааташвили сдернул консервы и сунул в карман.

– Полный ход!
– крикнул сзади студент.

– Ходу, - приказал латыш.

– Какой "ходу"? Народ давить?
– И навстречу требующим глазам латыша поднялись решившие глаза грузика. Он еще дергал что-то правой рукой и давил резиновый шарик левой, но машина уже тащилась, вздрагивая, и шипя стала вдруг шагах в пяти от толпы, и ловко, как кошка, выпрыгнул Пааташвили перед тем, как ей стать, и кинулся в толпу, пряча голову в плечи, корпусом вперед.

Момент был слишком долгожданный для кожаного человечка и слишком неожиданный для остальных, даже для латыша рядом. Он выскочил было за ним и поднял наган, но мысль опередила нажим курка: стрелять в шофера - стрелять в толпу... А в толпе человек двести.

– Комиссары бегут!.. Балшой мешок денег везут!
– шептал в толпе Пааташвили и громко кричал:

– Элисей!.. Эй!.. Элисей здесь?

– Бежал!
– с полинявшими щеками стал рядом с латышом студент.
– Надо пустить мотор!

– Вы можете?
– быстро спросил латыш.

Студент сделал знак, что не может, но полтавец уже хлопотал проворно над чем-то на месте шофера, однако только сирена прогудела хрипло, когда он надавил резинку; машина же стала прочно, как неживая.

– Испортил?
– спросил студент.

– Мабудь!..
– ответил полтавец, еще раз стукнул ручкой руля и поглядел кругом на толпу.

А толпа уже придвинулась. И она сгустилась. И она молчала.

Она сгрудилась как-то так решенно, точно давно уж стояла на улице тут, готовая, терпеливая, и ждала, когда появится, наконец, синий, - белый от пыли, - легковой автомобиль, а в нем шестеро с револьверами. И как будто даже без слов маленького грузина были разгаданы они: хотели внушить, что они страшны, что они сильны, что они мчатся куда-то и что за ними много еще, бессчетная масса, а они, - вот они, бессильны, совсем не страшны, даже сами испуганы и никуда не мчатся: стоят, - и всего их только шесть человек.

Под солнцем, стоявшим в зените, приземистые избы с крутыми пухлыми соломенными серыми крышами слились неотрывно с толпой; от этого толпа казалась еще больше, чем она была, и еще теснее: огромной, непролазной, как дремучий лес.

С режущими ладони револьверами в руках, побелевшие, смотрели и на толпу, и друг на друга, и на свою жалкую теперь каретку все шестеро, понимая пока только одно, что нехорошее что-то с ними или случилось уже или вот-вот должно случиться.

Свои тамбовские русские лица, - мужичьи, бабьи, - отпечаток сотни монгольских, финских, славянских и прочих лиц, - увидел во множестве вокруг себя студент. Глаза у этого общерусского лица были ясно враждебны... И оно как-то только тихо толклось, точно плыло, оплывало кругом, как море камень, это лицо, однако круг около форда стал совсем маленький, и машина безучастно стояла...

– А ну!.. Осади назад!
– крикнул вдруг он, подняв револьвер, и певучим своим рокочущим голосом, четко отделяя от слога слог, позвал: Па-а-та-шви-и-ли!

И только после этого, непонятного, странного в русской деревне крика заговорила толпа.

– Вы что за люди такие?
– спросил один за всех, лет сорока, с выпуклой грудью, безбородый, в усах, - в зеленой суконной, рваной под мышками, солдатской рубахе, вида бравого и строгого, - должно быть, недавний взводный.

– А ты кто здесь?.. Предревком?
– стараясь найти прежний голос, спросил студент.

– Вот-вот... Он самый!..
– и зло вглядывался в его глаза (своими серыми в его серые) и еще выпуклее развернул грудь взводный.

– А мы - комиссары... Из города... Найди-ка нам нашего шофера... Куда он там пропал?

– Та-ак!
– протянул взводный, веря и не веря будто тому, что знал уже и что вновь услышал, и оглянулся на толпу направо от себя и налево.

– Ага!.. Комиссары, - загудела довольно толпа, и латыш увидел, что они открыты, будто о них уже знали раньше, чем они появились здесь, что они комиссары и что они бегут. Показалось, что нужна какая-то оттяжка времени, что на что-то другое опереться нужно теперь, и он сказал взводному глухо:

– Помню я в вашем селе старика одного... Любопытно, жив или нет?

– Какого старика?
– начальственно уже и строго спросил взводный. Стариков у нас хватит...

Но, усиленно блуждая взглядом по толпе, вдруг увидал своего старика латыш: стоял его старик, - ростом не ниже, чем он, - опершись на степную герлыгу подбородком, глядел на него суровым взглядом голубых глаз.

– А-а! Дед!.. Не узнал меня? Здравствуй!..
– неверно улыбаясь, закивал латыш головою.

И толпа глянула, обернувшись туда, куда глядел длинный латыш, а старик заискрил глаза и отозвался: