Шрифт:
– Это я знаю.
– И я знаю. Телефон отключил Сергей или...
– Или?..
– Знаешь... я, конечно, не сыщик. Я только детективы смотрю по телевизору. Но мог выключить и Перепахин.
– Зачем?
Он спрашивал очень ровным, невыразительным каким-то тоном, так что я не мог понять, интересует ли его в самом деле мое дилетантское мнение или он просто подсмеивается надо мной.
– Ты же его видел. Представляешь, что это за человек. Наверняка перепугался до смерти. Он сам об этом говорил. Милицию боялся. Вызвал "Скорую" и решил - баста, больше времени будет унести ноги...
Мазин ответил вполне серьезно.
– Да, он перепугался. Даже паниковал. Например, телефонную трубку на пол бросил, однако...
Я перебил.
– Вот видишь! Даже трубку снял. Я-то думал, ее Сергей уронил. А это Женька.
– Зачем?
– повторил Мазин.
– Чтобы связь затруднить, пока он монеты вытащит.
Мазин не выдержал, усмехнулся чуть-чуть.
– Ты, однако, у телевизора много времени проводишь.
– Не смейся, пожалуйста. Я всего лишь отвечаю на твои вопросы.
– Прости. Я тоже отвечу. На твое предположение. Трубку он бросил с досады, потому что телефон не работал.
– Но он же звонил...
Эта загадка оказалась проста.
– Из автомата.
– Это он так сказал? Не соврал?
– На трубке есть его отпечатки, а на вилке и на розетке нет.
– Ну, тогда же ясно, что это сам Сергей. Может быть, с вечера еще выключил, чтобы рано утром не беспокоили. Работал допоздна... Да мало ли что! У тебя телефон разве в печенках не сидит?
– Сидит. Но сейчас больше Сергеев.
– Оставь, Игорь. Или ты что-то знаешь, о чем мне не говоришь, или у тебя в самом деле профессиональная аберрация.
– На вилке отпечатков Сергея тоже не было.
– А чьи же были?
– Не было никаких.
Мы так и стояли у черты, проведенной им по песку. Крошечная канавка постепенно наполнялась влагой.
– И что это, по-твоему, значит?
– Все что угодно. Например, он мог выдернуть вилку прямо за шнур...
– Вот видишь!
– ...но он не мог этого сделать, потому что розетка еле держится, и отскочила бы, если ее не придерживать. А розетка тоже чистая.
– Слушай, ты меня разыгрываешь! Хочешь спровоцировать на детективные домыслы и посмеяться? Пожалуйста. Он был в перчатках.
– Еще достаточно тепло, и мужчины перчатки не носят. А некоторые женщины надевают.
– Теперь таинственная незнакомка?
Мазин поднял руки.
– Все, все. Виноват. Больше не буду. И так заморочил тебе голову. Иногда возникает такое желание - послушать здравомыслящего человека. Спасибо. Ты прав, и эксперты в таких случаях не ошибаются. Мне, во всяком случае, здесь делать нечего. Аберрация. Вместо причины преступления, кое не обнаружено, ищу причину инфаркта. Может быть, потому, что с самим домом у меня связано чувство поражения, первой неудачи...
– Даже поражения?
– Именно. И тебе эта история известна. Помнишь, там, во дворе, убили вашего однокурсника?
– Еще бы! Михаила. Он был наш друг, не просто однокурсник.
– Вот как? А я принимал участие в расследовании. Еще практикантом. Конечно, ответственности большой не нес, но ведь мнил себя пинкертоном. А получил щелчок по носу. Убийцу-то не нашли.
– Амнистированный подонок убил проездом. Ищи-свищи...
– Так и сочли. Но это же не оправдание.
– Разве все преступления раскрываются?
– Нет, - сказал он жестко.
– И у меня эта неудача не единственная. Но я утешаться такой мыслью не могу. Мне слова "куда смотрит милиция?" поперек горла. Вот так...
И он провел ладонью у шеи.
– Ну, это постановка вопроса обывательская, куда смотрит...
– Когда со стороны судачат. А если мать спрашивает, жена, сын?.. Того, кого потерпевшим называем...
Я не ожидал такой горячности.
– Послушай, Игорь. Но ведь человек привыкает к обстоятельствам. Да и в литературе, в кино, на телевидении, там же сплошь и рядом следователь с преступником беседует...
– По душам?
– Вроде того. И в самом деле, не можешь же ты каждого преступника ненавидеть? Дау тебя никаких нервов не хватит в личные с ним отношения вступать.
Мазин поостыл.
– Я зло не терплю, а особенно подлость, - сказал он, не повышая больше голоса.
– Подлость за то, что остается часто неподсудна.
Наш разговор, взявший было детективный крен, качнулся в сторону философского отношения ко злу, но Мазин, как видно, не особенно любил распространяться на общие темы, и разговор выровнялся, пошел о предметах обычных - общих знакомых, пролетевших годах и тому подобном. Короче, в тот осенний чистый вечер ни морж, ни плотник не поймали ни одной устрицы. Неподвижные ракушки остались на берегу, а мы, подышав воздухом, вернулись в город. Я, собственно, и не придал особого значения той части разговора, что коснулась "сургуча и капусты". Тогда я думал, что это всего лишь инерция нашего отношения к смерти Сергея, вернее, к ее обстоятельствам.