– Видно, пора.

Она кивнула одобрительно.

– Правильно. Погода-то уходит.

"Дался ж им всем этот солнечный юг!"

– Сегодня пойду на воклаз. А вы... как?

– Я в порядке, Коля.

Еще вчера я бы с ней согласился, хотя бы отчасти. Но не сейчас.

– Мне кажется, что сегодня...

– Похуже, Коля, похуже, - закончила она мою мысль с присущей ей прямотой.
– Но ведь с ярмарки еду. Никуда не денешься.

– Можно и с ярмарки... не спешить.

– А если подгоняют?

Это уже давало право на прямой вопрос.

– Что случилось, Полина Антоновна? Произошло что-то?

Она вздохнула.

– Что произошло?.. Произошло. Вчера я тебе одно говорила, а сейчас другое скажу. Перерешила я.

– Что?

– Насчет комнаты.

"Вот тебе и Женькин пьяный бред! Вот тебе и Вадимово фанфаронство!"

– У вас был Вадим?

– Был.

Отвечено было так, что к расспросам не поощряло.

– Мне не нужно знать подробностей?

– Зачем они тебе? Я суть говорю - пусть живут.

Я чувствовал глубокую растерянность.

– Что это ты? Поник...

– А вы как же? С ними?

Она повела головой.

– Нет. Я, как решила, к старикам уйду. Пропишу и уйду. Пусть через исполком хлопочут.

Я молчал, и она добавила:

– Может, и в самом деле доброе дело сделаю, семью налажу.

Но ни уверенности, ни даже надежды в словах этих не прозвучала.

– Да...
– только я и произнес.

– Вот и все, Коля. Спасибо тебе за хлопоты, за поддержку, и поезжай. А то я тебя из колеи выбила... железнодорожной.

Я в ответ улыбнулся чуть-чуть.

– Огорчен я, Полина Антоновна.

Во взгляде старой женщины промелькнула признательность, грустная признательность человека, который за сочувствие благодарит, зная, что сочувствие это ему не поможет.

– Не ломай голову, Коля. Ты свое дело сделал. Вот и пора на отдых. Там быстренько и забудешь. И я довольна буду. Огорчения жизнь сокращают. Хватит и Сергея.

"О чем это она? Ну какие у Сергея огорчения были, чтоб до могилы довести... А ведь были какие-то. Видно, с ними и связано... Что только?"

– Я, конечно, поеду, Полина Антоновна. Я и сам чувствую, как в чем-то помехой стал. Но перед отъездом... Можно один вопрос?

– Трудный?

– Трудный.

– Ну, спрашивай.

– Этот... хлюст, - сорвалось с губ перепахинское словечко, - Вадим то есть, он пригрозил вам?

Старуха взглянула на меня прямо и твердо, тем взглядом, что я еще с войны помнил, когда она, мужа и сына потеряв, явилась сюда претерпевшей, но не сломленной духом, чтобы взять заботы о племяннике.

– Угрозой, Коля, меня не возьмешь.

Сомневаться в ее словах я не имел оснований.

– Простите, Полина Антоновна, негодяи-то на все способны.

Она наклонила голову.

– Мне-то чего бояться?..

Получалась бестолковщина. Если и предположить, что прибег Вадим к грязной сплетне, марая имена Лены и Сергея, и даже о ребенке ляпнул (а вдруг и сам от ревности взбеленился и поверил!) - это не угроза все-таки. Внука Полина Антоновна, конечно, отвергнуть не могла, внук-то - радость. Ошеломление ее в таком случае совсем по-другому выглядеть должно. Откуда же подавленность, смирение, столь на нее непохожее?

Я хотел спросить, чем же он убедил ее, а спросил:

– Значит, он убедил вас?

– Убедил.

– Ну, что ж, Полина Антоновна, вам виднее, как лучше поступить, но если вы вынуждены действовать не добровольно...

– Не беспокойся.

Однако я закончил:

– На всякий случай, Игорь Николаевич вас знает. К нему можно обратиться.

До сих пор она сидела понуро, апатично, но имя Мазина будто встряхнуло ее.

– Нет. Вот уж это нет. Совсем не нужно.

– Я сказал, на крайний случай.

– А я тебе говорю, ни на какой.

Мне стало неловко своей назойливости.

– Воля ваша. Буду собирать чемодан.

Сначала я хотел уйти сразу, с чемоданом, потому что был уверен, что уеду без труда ближайшим проходящим поездом. Но Полина Антоновна отсоветовала:

– Не спеши с вещами. Осенью много поездов отменяют. Узнай сначала.

Но попытки связаться со справочным вокзала успеха не принесли. То было занято, то не отвечали.

– Ну и не беда. Сходи сам посмотри. Выбери, что поудобнее.