– Эй, вы! Постойте...

Нельзя сказать, чтобы это прозвучало вежливо, но я остановился.

– Вы... я не знаю, как вас зовут.

Говорил он, чуть задыхаясь, потому что заметил меня, видно, не сразу и бежал догоняя.

Я назвался, но сразу замечу - на всем протяжении нашего знакомства он меня по имени и отчеству не поименовал ни разу. Так я и остался - "вы". Однако и на том спасибо. В наше время и "тыканье" особо предосудительным не считается.

– А вас как величать?

– Вадим.

– Очень приятно. Спорщик, значит? О чем же вы хотите поспорить?

Он не понял.

– Откуда вы взяли, что я спорить собираюсь?

– Имя у вас такое.

– Имя как имя. При чем тут спор?

– От древнерусского слова "вадити", затевать споры. Правильнее Вадимир.

– Никогда не слыхал такого имени.

– Упростилось, сократилось.

– Уверен, родители и в голове не держали...

Наверно. Ведь спорить - одно из самых мягких значений глагола "вадить". У Даля еще и клеветать, обманывать значится. Но об этом я распространяться не стал.

– А вообще-то правильно назвали. Меня против шерстки не погладишь. Интуитивно дошли предки. Выбирали красивую кличку, а попали в точку, а?

– Не знаю. Я еще с вами не спорил.

– Да не собираюсь я спорить. Я же сказал.

Мы остановились тем временем, не входя во двор.

– У вас дело ко мне?

– Дело.

– Тогда поднимемся к Полине Антоновне, - предложил я, не высказывая подлинного уже удивления, ибо не мог никак предположить, что за дело может нас свести.

Вадим резко тряхнул головой.

– Туда без толку... У старухи я был. Мне с вами надо.

Я развел руками.

Он поколебался, потом спросил резко:

– В пивную пойдете?

– Куда? В какую пивную?

– Здесь рядом. Подвальчик.

Я представил набитое разным народом помещение, полупьяный гвалт, захламленные столики и кислый, тошноватый запах, и поморщился.

– Увольте.

– Я так и знал. Коньячком сосуды расширяем?

– Бывает, и нитроглицерином.

– Ну, не скромничайте. На вид...

Я прервал.

– Вид обсуждать не будем.

– Ладно. Тогда на лавочку? На свежем воздухе.

Разумеется, все варианты общения с Вадимом меня привлекали мало, но на свежем воздухе было все-таки лучше, чем в заведении, куда он меня приглашал.

– Хорошо, пойдемте.

До скамейки, той самой, что рядом с таксофоном, мы шли молча. Молча и сели. Я посмотрел вопросительно.

– Предоставляете слово?

– Слушаю.

Он почему-то наклонился ко мне, хотя посторонних вокруг и не было. Я заметил, что волосы у него, несмотря на возраст, уже поредели и давно не мыты.

– Вы, конечно, знаете, кто я?

Я кивнул.

– Бабка проинформировала?

– Да, Полина Антоновна сказала, что вы муж Лены.

Он искривил рот.

– Представляю.

Я не возражал. Представлял он полученную информацию приблизительно правильно.

– И тем не менее стою у ворот. И прошу помощи.

Видно было, как трудно далась ему последняя фраза.

– Помощи? Моей? В чем?

– Жить нам с Ленкой негде. Понимаете? С милым рай где? В шалаше. А если нет шалаша, тогда что? Тогда где?

На вопросы свои Вадим отвечал сам. Коротко и напористо. Да, я ошибся, предположив, что он целый день грелся на солнышке. Ощущался и другой источник подогрева.

– Чем я могу быть вам полезен?

– Склоните старуху.

– Вы Полину Антоновну в виду имеете?

– Кого же еще! Старуха могла бы пустить нас на квартиру, сдать комнату. Но не хочет. Уломайте ее! Вы ведь там в авторитете.

Я был обескуражен.

– Но если не хочет...

– Да почему? Мы же ей пригодимся. Осталось-то ей сколько? Не вечная же она, в конце концов. Ей помощь нужна, люди. А Лена ее любит. Сделайте доброе дело. Что вам стоит!

Я посмотрел на Вадима. Он взгляда не отвел. Напротив, бросил требовательно:

– Ну!

– Я вас понимаю, но вопрос деликатный...

– А если семья рушится?

Вопрос был поставлен ребром, но чуть с перебором. Не люблю я набившие оскомину штампы. Одно дело на профсоюзном собрании выступать, а другое совсем вот так, с глазу на глаз, в доверительном разговоре, да еще с полутеатральной аффектацией. Он почувствовал мое недоверие к броской фразе.

– Вы поймите, как живем. То вообще не живем вместе, то сарай у черта на куличках снимаем.