Пришла секунда единственного решения. Не хорошего и не плохого, а единственного. Цель - спасти жизнь (или то, без чего дальнейшая жизнь теряет смысл), средства уже не выбираются. Решение вынужденно. А дальше как повезет.

Вынужденно! Вот тебе и проблема - детерминизм и свобода воли. Как приятно писать на эту тему умные статьи! Разбираться во всем на молекулярном уровне. Только на чужом, потому что только в чужих молекулах можно разобраться. "Пожалте, ваши хромосомы. Что там у вас? Ай-яй-яй! Трудно сделать выбор? Как неприятно! Не в порядке ДНК!" Что же делать? Остановить машину в разгар гонки? Взмолиться: простите, я вам не подхожу. Я слабонервный. Я воспитан на положительных примерах! Но я ж не воспитан на них. Я наоборот - воспитан на отрицательных. Тысяча моих пращуров веками мыла лестницу, чтоб по ней поднимались другие. А я карабкался по этой лестнице, как обезьяна, и не остановлюсь только потому, что придется оставить на ступеньках несколько грязных следов. А если меня ткнут в них носом? Не успеют, я буду уже на верхней площадке.

Я чувствую себя злым и хитрым. Это защитная реакция. Не все решения легкие, но лучше поехать на красный свет, чем попасть под колеса".

– Он согласился сразу?

– Нет. Сказал, что возьмет рукописи, чтобы перечитать их сначала...

Инна замолчала, помешивая ложкой кофе. Глаза у нее были очень сухие, тонкая кожа плотно обтягивала скулы.

– Это было началом конца наших отношений. Я не понимала, что, сделав то, что сделала, я привязала его к себе гнилой веревкой. Речь не о том, что я могла его "выдать", а о той подневольной благодарности, которую он не мог вынести. Для него было нестерпимо получить счастье в подарок.

"Ты не представляешь, чем я тебе обязан!"

В первый раз это прозвучало как крик души спасенного человека.

"Ведь я тебе так обязан..."

Второй раз уже звучала усталость.

"Я же тебе обязан."

Появилась ирония.

"Да, да, я знаю, я помню, чем я тебе обязан!"

На этот раз я уловила ненависть.

– Уходи! Ты мне ничем не обязан, - сказала я тогда.

Но до этого было так много мучительного, что я просто не в силах рассказать подробно, как все это было. Может, быть, я виновата сама? Не подчеркивала ли я невольно свое благородство? Кажется, нет Хотя, не окрою, я почувствовала в себе какие-то новые права на него. Нет, не права владения. Скорее что-то материнское. Ему больше мерещилось, чем было на самом деле. Но он страдал этим комплексом, и тут уж ничего нельзя было поделать. Наконец я решила объясниться.

– Антон, ты, конечно, видишь, что мы оба изменились за последнее время.

– Да.

– Почему?

– Ты знаешь это так же, как и я.

– Нет, я не понимаю, что происходит.

И тут его прорвало:

– Не понимаешь? Конечно! Как тебе понять! Ты пожертвовала собой, чтобы спасти, осчастливить меня, а я вместо того, чтобы лизать тебе руки, кусаюсь.

– Ты чудовищно несправедлив!

– Может быть. Но я говорю, что думаю, что испытываю! А я непрерывно мучаюсь.

– Почему?

– Опять "почему"! Сто тысяч "почему"! Хорошо, я скажу. Ты ткнула меня носом в грязь, а не спасла. Я не имел права соглашаться на твое предложение, но я согласился и этим раз и навсегда унизил себя. Сегодня я не уважаю себя сам, а завтра и ты перестанешь уважать меня. Я оказался слюнтяем и убедился в том, что я слюнтяй.

– Ты преувеличиваешь, Антон!

– Таким я себя вижу. Даже назад мне хода уже нет.

– Почему?

– Потому что напечатан автореферат, потому что диссертацию уже читали оппоненты. Сейчас мне остается только всенародно признаться, что я жулик!

– Мне кажется, ты просто дереутомился.

– Может быть, ты еще купишь мне путевку в санаторий?

– Чем же это кончится, Антон?

– Не знаю! Меня несет по течению.

– И все дальше уносит от меня.

Тут я, кажется, заплакала.

Он сразу переменился. Перестал кричать. Стал тихим, как побитый пес.

– Инна! Со мной происходит что-то странное. Возможно, я и в самом деле переутомился, заработался. Меня все раздражает, нервирует. Даже ты. Раньше я шел к тебе с огромной радостью, а теперь со страхом. Именно со страхом. Мне тяжело с тобой, непрерывно кажется, что ты презираешь меня. И не отрицай этого. Даже если ты скажешь правду, я сейчас не поверю тебе. Мне будет казаться, что ты утешаешь меня. А жалость для меня сейчас страшнее презрения.

Я не знала, что ответить. Мне было его действительно жалко. Он переживал несомненно. Очень изменился, осунулся.

– Что я могу сделать для тебя, Антон? Мне жаль тебя, но совсем не так, как ты думаешь, а эти слова о презрении - просто дикость. Ты же знаешь, я готова для тебя на все. И всегда была...

Тут он закричал:

– Да, да, я знаю, я помню, чем я тебе обязан!

И на этот раз я уловила ненависть.

Мне стало страшно. Ведь я теряла все:

– Уходи! Ты мне ничем не обязан.

Но как мне не хотелось, чтобы он ушел!

А он встал и ушел.

У меня хватило гордости не останавливать его...

Правда, полный разрыв еще не произошел. Он прислал мне письмо.

Инна, видимо, колебалась, показать ли письмо Мазину, но потом махнула рукой:

– Теперь уже все равно. Я вам и так рассказала слишком много.

И достала еще один конверт.

Мазин открыл его не сразу, подождал, не передумает ли она.

– Читайте! Читайте!
– И потянулась к пачке с сигаретами.