Я пустилась на хитрости - развела целое стадо простеньких вспомогательных задачек, вроде амеб, и пасла их. Работа шла теперь за столом, и я была кругом обложена листами, на каждом из которых раскладывался свой специфический образец. Я их скрещивала, выращивала, препарировала и экспериментировала - это были не математические методы в биологии, а биологические методы в математике. Но я как бы влезла внутрь, задачи и прочувствовала, как у нее вероятности переливаются по жилочкам. Когда я что-нибудь из этого высказывала у Пятецкого, публика удивлялась откуда я это знаю? В детстве я точно так же удивляла свое семейство способностью отличать кислые яблоки от сладких: я удалялась с яблоком в чулан, делала одним зубом надкус и всовывала туда кончик языка. После этого я с торжеством возвращалась и пожинала лавры.

Я не одна лезла - с другой стороны слышались голоса моих благодетелей. Я у них не понимала ни слова, как заговоренная - и они у меня тоже. Языки были вавилонски разные, и ничего общего не имели с книжным - мы уже слишком высоко залезли. Правда, существовали толмачи, трактующие предмет в обе стороны - но я и у толмачей плохо понимала. Мои конкуренты относились ко мне идеально, как к блаженной - я их обожала и хотела обштопать. Азарт уже начал разгораться и кружить нам головы. Я лезла без привязывающих доказательств - результаты цеплялись друг за друга и повисали в воздухе. Доказывать я патологически не умела и потому мудро полагала, что когда-нибудь оно само объяснится, из совсем других соображений. Мне помогали - муж и остальные - но я теперь уже не могла так бездумно, как раньше, обращаться за помощью. Я чувствовала, что моему котелку не нравится, когда недоваренную кашу из него вытаскивают и показывают чужим. Он требовал тайны и часто заставлял даже меня отворачиваться и забывать о нем. От меня требовался ровный эмоциональный огонь, нужный для варки желательно какую-нибудь легкую влюбленность, чтобы и не слишком пекло, и не слишком холодило. Мои положительные эмоции поступали от сына, который в три с половиной года догадался, что он главнокомандующий в доме, и, добиваясь чего-нибудь, предупреждал: "сейчас будет шумно и гамно". Это идолище поганое каждый день выбивало из меня сказку, заставляя заниматься устным народным творчеством - но потом перегнуло палку и довело число сказок до двух в день, отчего у меня мозги усохли. Даже сейчас я лезу на стенку, стоит мне услышать слово "сказка", которое этот кумиренок пробует произнести.

Наконец, я залезла на один перевальчик, где надо было закрепиться доказательством. Оттуда открывался возбуждающий вид на множество однотипных задач, решение которых я знала, если бы могла доказать основополагающую теорему. Я бросилась к мужу - "докажи!". Он повертел в руках дня три - а эскулап невероятной пробивной силы - и отказался, вернув с диагнозом "безнадежно". Я бросилась к прочим аллопатам - тот же результат. Консилиум сходился на том, что на сей раз я неправа и даже приводил резоны, почему. Но я их плохо понимала, и к тому же я знала, что я права. Но я была предоставлена силам своего организма.

Я стала замолкать и ходить как бы тяжелая. Ни о чем особенном я не думала, но мне не хотелось разговаривать, и я знала, что это имеет отношение к теореме. Так длилось недели три. Наконец, в один прекрасный день я почувствовала, что готово - в середине моей головы сидело длинное продолговатое тело, вроде ножки белого гриба, когда он лезет из земли. Я должна была ехать на дачу в Лианозово, где жили мама с сыном - дело было летом - и по дороге в электричке с трудом удерживалась, чтобы не начать думать: мне не хотелось, чтобы меня потом прерывали. Кое-как поговорив с сыном, я повела его укладывать спать на раскладушке под деревом. Я чувствовала себя беспокойнее и беспокойнее - а он никак не засыпал и требовал сказку. Наконец, я просто заметалась, как кошка перед окотом, не в силах позвать кого-нибудь с террасы, где слышались голоса - и тут он внезапно заснул, а я присела рядом на теплые корни дерева. Я осторожно будто поковыряла пальцем землю над грибом - и там показалось белое тело. Тогда, успокоившись, я стала смотреть вверх, на высокий, освещенный солнцем золотистый ствол сосны, росшей на соседнем участке. И вдруг из моей головы как бы встал - со свистом понесся вверх - и очутился перед глазами величественный серый свиток с доказательством теоремы. Состояния системы были записаны рядами плюсов и минусов в ранее изобретенных обозначениях; они стояли друг против друга и взаимодействовали наподобие химических реакций. В сущности, это был перебор вариантов, доказательство громоздкое и неуклюжее, как первая табуретка о пяти ногах - но эстетически одна из самых прекрасных картин, которых я видела в жизни. Слева на раскладушке спал румяный и красивый четырехлетний ребенок; зеленая крона сосны выступала из витого, закручивающегося валика свитка; сам свиток медленно шел равномерно и не останавливаясь, но так, что я без напряжения успевала усвоить очередной локус, где плюсы и минусы перемигивались; широкий и строгий текст теоремы был написан на бледно-сером непрозрачном материале но по краям лучи солнца уже пробивались и он был обрамлен неслыханными золотыми колыханиями. И он сладостно показал мне все, свернулся и исчез, открыв сосну и оставив меня в мире и покое. Все-таки я счастливый человек, что со мной случаются такие истории.

После этого я стала математиком. Формально это выглядело так, будто доказанная теорема позволила найти решение большого количества задач (сама она никуда не вошла и была заменена двумя строчками из дальнейшего) - но я знала, что дело в другом. Мои внутренние процессы сорганизовались и войска стали ходить на приступ строем. Я быстро пошла по дороге, как прямостоящий человек. Задачи посыпались, будто из дырявого мешка, я еле успевала подбирать их. Все решения были точные и имели выразительный вид. Новым было также то, что статфизика убралась на второй план, а на первое место выступила красота, скрывавшаяся во внутреннем устройстве задачи. Она была такая чистая и строгая, что рядом с ней любая музыка казалась растрепанной, и сравниться могла только подлинная греческая статуя, с точным решением как аристократически-простым жестом этой совершенной красавицы. С закрытыми глазами я продвигалась туда, где она чувствовалась и бормотала: "так красивше...", "вероятности выстраиваются..." Приближенные решения казались мне отвратительны, как полезные горшки, и я чувствовала ужас хаоса, когда видела математика, работающего на вычислительной машине. То, что говорили о математике в школе и университете, было ложь и поклеп; она была вот это зачарованное блуждание за красотой и крупные идеи, которые следовало ставить рычагом. И странным образом к ней примешивалось чисто собачья отнимающая разум азартная погоня; я была на таком горячем следу, что у меня дух захватывало и я просто загибалась. Я махала вокруг Эльбруса, как революционный китаец на плакате "Раздвигаем горы, создаем моря", но чем больше рушилось вокруг него задач, тем неприступнее вздымались его склоны. Он торчал, как локоть, и я готова была отдать за укус год жизни, потом три и потом половину. Про Бога я говорила, что это тот, кто знает решение всех задач.

Наконец, я заработалась до того, что впала в прострацию и не могла больше слышать слова "задача". Они распались на два класса - решившиеся точно и не решившиеся совсем. Я чувствовала, что все решившиеся имеют какое-то общее свойство - но у меня не было сил искать его. Я собрала рюкзак и ушла на Белое море. Там я на эти темы не говорила и не думала - а когда я вернулась, то для каждой задачи нарисовала картинку, где ее состояния были изображены водными резервуарами с емкостью, определенной решением, а между ними по трубочкам, как вода, переливались переходные вероятности, заданные условием задачи. И однажды в институте - это было единственный раз, когда что-то хорошее застигло меня на работе - я тихонько села за стол и под совиным взглядом злейшего недоброжелателя, который мне почему-то не мешал, на чистом листе бумаги написала это общее свойство. Оно было то самое, о котором мое подсознание твердило мне пять лет назад: равенство потоков вероятностей на каждой трубочке, ровная водная гладь, названная "сильным детальным равновесием". На некоторых картинках наблюдались водоворотики, вызванные несимметрией в постановке задачи - но стоило собрать их в одну точку, как опять наступала тишь да гладь, водная ровная благодать. Это было "слабое детальное равновесие". И теперь было видно условие обоих равновесий - равенство произведений переходных вероятностей по любому кольцу трубочек слева направо и справа налево. Я вывела то же самое, исходя из физических соображений и получила границы применения статистической физики в теории вероятностей - за детальным равновесием начиналась терра инкогнита. Передо мной лежала теория круглая, как яблоко - и стояла такая тишина и спокойствие, будто я знала это всегда, и никогда не было такого времени, когда бы я это не знала.

Зато дома произошел обвал, когда в соответствии с условием детального равновесия один из горбов Эльбруса откололся и рухнул в обломках. Но вторая вершина взметнулась уж совсем, как Эверест, и туда страшно было смотреть.

Условие мое оказалось необходимым и достаточным, и благодаря ему я в первый раз узнала значение этих слов. Я даже не могла найти их определение - в школе этого не проходили, а к первому курсу уже положено было знать. Подучив и загнув пальцы, чтоб не спутаться, я сделала доклад у Пятецкого. Было почему-то много народу, а я была так занята мыслями, чтобы мне не спутаться с этим абсолютным и необходимым, что вместо приличного доклада (обычно доклады я делаю хорошо, как актер {в душе}), несла им смутный бред, показывала от доски свои картинки и таинственно намекала глазами. Публика не знала, что и подумать. Наконец, Пятецкий остановил представление и попросил толмача перевести. Толмач очень толково изложил! суть дела. Меня спросили, правильно ли - и я сказала "да". После этого началось народное ликование - меня никто ни о чем не спрашивал, они сами сообразили и вывели - Пятецкий пожал мне руку, как шведский король, а я была в мелу и счастьи. Этот доклад запомнился мне концом моей математической карьеры, и я очень рада, что он был такой театральный.

Практическим результатом моего открытия явилась премия, сто пять рублей, которую мне выдали в институте. Пальто посмотрело на меня загибающимся взглядом: оно больше не могло. В нем появилась какая-то отрешенность; иногда оно просто раскидывало руки и отказывалось закрываться. Я попрощалась с ним в теплых выражениях - восемнадцать лет оно обеспечивало единство моей личности в сложных и трудных условиях - и выпорхнула из него в длинном, шикарном и коричневом. Когда я явилась в институт, вахтеры меня не узнали.