– Ну, чего?
– спрашивает она.

– Положим вас, бабушка, на операцию, - говорит Петр. Вид у него усталый, как и у рентгенолога, - это не первая больная за сегодняшний день.

Старушка покорно кивает головой и молча смотрит на Петра. Может, он еще чего-нибудь скажет?

– Что у тебя еще?
– спрашивает рентгенолог Петра.

– Да вот товарищ ложку проглотил.
– Петр опускается на стул.

У двери, на скамье, в окружении двух женщин, видимо, матери и жены, насмерть перепуганных, сидит такой же испуганный человек.

– А вы что здесь?
– обратился Петр к девушке, сидевшей рядом с ними, худенькой, в белом платке, повязанном до бровей, с испуганными темными глазами.

– Я жду.
– Она плотней запахнула больничный халат и вся как-то подобралась, глядя на Петра.

В дверь просунулась медицинская сестра.

– Петр Алексеевич, вас спрашивают.

– Кто?
– спросил Петр.

– Как будто вы сами не знаете, - сестра кивнула на окно.

Петр отодвинул штору.

На больничном дворе стоял Колька, второй пилот.

Увидев Петра, он обрадовался, помахал нетерпеливо рукой, улыбаясь при этом во весь рот - золото коронок сверкнуло на солнце.

– Я сейчас!
– крикнул в открытую форточку Петр, явно обрадованный появлением Коли.

Он повернулся и умоляюще посмотрел на рентгенолога.

– Ладно, валяй, - смилостивился он.
– Этого, с ложкой, сам гляну. Пришлю снимок.

– Спасибо, - сказал Петр.

И снова столкнулся с девушкой в белом платочке. Она стояла в дверях, не зная, то ли ей идти, а может быть, остаться.

– Да...
– Петр как будто вспомнил.
– Снимки ее готовы?

– Завтра посмотришь, - ответил рентгенолог.

Девушка не уходила.

– Ладно, давай сейчас.
– И девушке: - А вы идите, идите.

Девушка, покорно кивнув, вышла.

В темноте лаборатории они рассматривали еще влажные, сохнущие рентгеновские снимки.

Врач-рентгенолог вынимал их из ванночки (по ним еще стекала вода) и плотно приставлял к белому экрану.

На трех снимках черепа, в фас и два профиля, были видны очертания пораженного мозга.

– Безнадега, - сказал рентгенолог.
– По-моему, это уже деструкция костной ткани.

Петр молча рассматривал снимки.

– Если бы только по-твоему... Черт, я как чувствовал, - выругался он.

– Что будешь делать?
– спросил рентгенолог.

– Что я буду делать... этого даже у Бурденко не делают...
– ответил Петр.

– И не пытались?

– Пытались... и, наверно, пытаются, - ответил Петр. Он снимал на ходу халат, надевал пиджак.

– Могу продемонстрировать, - он достал из бумажника уже знакомую нам фотографию собаки, - аналогичный вариант. Порядковый номер 38. Между прочим, еще живет. Вернее, жил. Сейчас не знаю.

Со двора уже несся нетерпеливый свист Кольки.

Петр сунул фотографию в карман.

– Ну, привет, - сказал он.

Он почти бегом преодолел коридор, выскочил на освещенный солнцем двор.

Бродили больные, сидели на скамейках, играли в домино, общались с родственниками.

Он провожал Кольку к машине. Шли через двор.

– ...Там тебе один нанаец малицу прислал, - на ходу говорил Колька.

– Какой нанаец?
– с веселым удивлением спросил Петр.

– Ну помнишь, летали. С отмороженными ногами.

– А-а, надо же!

Коля явно торопился:

– Значит, указания на ближайшую жизнь такие: в четверг берем два отгула плюс воскресенье и на зорьке в четыре ноль-ноль отбываем. Место сбора - общага. Ты, соответственно, все по своей линии утряси и не вздумай слинять. Кого надо, досрочно зарежь, зашей, трубку вставь, верни к сознательному труду, а мы твой подвиг отметим.

– Будет сделано, - ответил Петр.

– Ружье у тебя в порядке? Или как в прошлый раз? Да, насчет спирта не забудь.

– С этого надо было начинать!

– Э нет. Этим мы кончим!
– Колька ударил Петра в плечо.
– Понял?

Петр проводил Колю до ворот. Там его ждал газик.

– Да!
– вдруг вспомнил Колька.
– У меня в тумбочке, если уже не сперли, лежит малосольная. Не упускай случай! Привет!
– Газик рванул с места.

Петр возвращался в больницу.

День был весенний, таял снег, обнажалась теплая сухая земля. Ходячие больные в ватниках поверх халатов, в зимних шапках разгуливали по двору.