Еми-Али сел на землю. Гиссар засмеялся.

– Вот и неправда!
– сказал он.
– Цветок алоэ улыбается солнцу раньше срока.

А Мус-Мух шепнул глашатаю, склонив тощую шею:

– Надо уступить, Гиссар купит троих...

Когда торг был закончен, Еми-Али получил бакшиш. Невольников связали рука с рукой и повели. Толмач тронул за плечо Гиссара:

– Эффенди! Я получил немного, но больше и не прошу. Позволь только снять с русского перстень. Еми-Али очень ценит амулеты.

Гиссар кивнул головой. Старик снял перстень со связанной руки, мигнул Ивашке рваным глазом и скрылся.

Они покинули базар. За воротами сухой ветер нес пыль. Толпа высматривала в небе дождь. В пряной духоте розовели олеандры.

Шли янычары. Впереди несли котлы, в которых варят плов*. Их брали в битву и опрокидывали, когда затевался бунт. Гудели барабаны. Мулла верхом на осле вез Коран. По ветру веял шелковый "кипарис побед" - зеленое знамя халифов...

_______________

* К о т л ы, в к о т о р ы х в а р я т п л о в, - символ братства у янычар.

Невольников на каике перевезли в Топ-хане.

На берегу, на подпорах, стояла галера. На ней жили гребцы. Бритые казацкие головы были повернуты к Гиссару и его людям. Певучая жалоба долетела до Ивашки вместе с брызгами воды:

Подай нам, господи, з неба дрiбен дощик,

А з низу буйний вiтер!

Ой, чи бы не встала по Черному морю бистрая хвиля,

Ой, чи бы не повирвила якорiв з турецькой каторги*,

Да вже нам ся турецька бусурманьска каторга надоiла!..

_______________

* К а т о р г а - гребное судно, на которое турки ссылали работать гребцами пленных или же осужденных людей; отсюда и "каторга" - место ссылки на тяжелую работу.

Звон железных "кайданов", горючие слова песни и шорох волн потрясли Ивашку. Впервые всем сердцем понял: "Неволя!" Не его одного, Ивашки, горемычный рок, а всех этих кандальников общее круговое горе!.. Он даже рванулся вперед, - рука, связанная с рукой черкеса, заныла. Их ввели на галеру. Бородатый турок набил им на ноги колодки и сорвал рубахи, - спину каждого заклеймил огненный завиток...

Казаки окружили Ивашку, спрашивали о родине угрюмо и тихо:

– Да уж остались ли на Руси какие люди?

– Не всех ли хрестьян турки в полон побрали?

– Верно ли, што по нашей степи саранча шла великая?

Галерный ключник окриком велел гребцам стать на работу. То был принявший турецкую веру поляк Бутурлин.

– Перевертыш християнский!
– шепнул Ивашке казак Самийло.
– Лю-у-у-ут он! Про него и в песне поется: "Потурчився, побусурманився для панства великого, для лакомства несчастного".

– В воду б его!
– неожиданно для самого себя вспыхнул Ивашка.

– Га! Сокол! Твоими б крылами да расчерпать море!..

Они вытянулись по берегу в звенящий кандалами ряд.

Плотные тюки запрыгали с рук на руки, сносимые с галер Гиссара. До вечера сгружались парусные полотна и конский волос, мускус, юфть, левантский кофе, аравийская камедь...

Протянулись тени. Загустев крутою синевой, волны пошли на берег суровым походом.

– Притомился?
– окликнул Ивашку Самийло, отводя со лба потный смоляной чуб.

– Маленько... А невдомек мне, што то за люди меж нас ходят?

– Янычары то, воинский караул... А ты, сокол, еще Царь-града не знаешь? Вон, гляди, то - град малый Галата. А здесь будет село Топхана. Пушки тут выливают; видишь - лежит их много у воды.

– А пошто колокольного звону не слышно?
– спросил Ивашка.

– Да паши в колокола благовестить не велят: салтан-де от звону полошается...

С холма ударила вечерняя пушка сераля. Небо зардело, как облитая вином кольчуга. Солнце, дрогнув, зашло.

2

Так началось "полное терпенье".

Гиссар ходил к Румелийским берегам за душистыми грудами лимонов, возил из Смирны и Родоса гранатовую корку и орех.

Две пары рук качали трехгранную рукоять весла. Самийло сидел ближе к проходу, Ивашка - у борта. Галерный флюгер - "колдун" с навязанным хвостом из перьев - то вяло опадал, то летел по ветру струной.

Гребцы дышали соленой синевой, недоброй свежестью засмоленного грозою небосклона. Когда небо и земля становились одинаково черны, Гиссар впивался глазами в компас - большой, обтянутый кожей барабан; он называл его "неподвижною душой".

На многих галерах гребцам давали целовать крест, вынуждая навеки бросить думу о побеге. Все же, мало доверяя русским, турки набивали им на ноги колодки, а на берегу то и дело сменялся янычарский караул...

Второе лето горела от суши земля; в водоемах кружились пыльные вихри; янычарам не платили жалованья, и они грозились спалить город; от недорода пустела султанская казна.