В Золотой палате на стенах и сводах написаны притчи.

Ангел держит рукою солнце; под ним - земной круг и полкруга: вода и рыбы.

У царского места - органы - "художества златокованны": на деревцах птицы поют сами собой, "без человеческих рук".

На лавках расселась Боярская дума.

Борис держит в руке "царского чину яблоко золотое". У него сросшиеся брови, лицо чуть раскосое, круглое; борода и волосы у висков поседевшие, голос сыроват и глух.

– Решили мы, - говорит он, - послать во всякие иноземные города звать ученых надобных мужей в Москву, дабы научить русских людей немецкому и иным языкам и разным наукам и мудростям приобщить.

Встал с передней лавки Шуйский, подслеповатый, хилый старик:

– Великий государь, дозволь мне, холопу твоему, молвить!.. Што ты, государь, замыслил, и то, государь, замыслил ты не гораздо. Коли в нашей единоверной земле начнут люди говорить розно, порушится меж нас любовь да совет.

– Што скажете, бояре-дума?
– с усмешкой спросил Годунов.

– Не гораздо, государь! Не гораздо!
– закричали бояре.
– Иноземных обычаев нам не перенимать! Своей веры держаться и языка русского! За то стоять!

– Будь по-вашему, - сказал Борис и свел брови.
– Тогда пошлем ребят наших в Лунд-город* да в Любку - грамоте привыкать.

_______________

* Л у н д-г о р о д - Лондон.

– И то, государь, негоже, - молвил Шуйский.
– Побегут ребята наши от немцев. Не станут они ихнюю грамоту учить.

– Не побегут, - сказал Годунов.

– Побегут, государь, - тихо повторил Шуйский и виновато повел носом.

– И доколе, князь Василий, будешь ты мне молвить встречно?

Царь встал.

– Приговорили и уложили мы, - молвил он твердо, - боярских лучших ребят послать за рубеж да еще снарядить Ромашку Бекмана в Любку и написать Луидже Корнелию в Веницею да Товию Лонцию в Гамбург. Те ученые Луиджа и Товий нам ремесленных нужных людей сыщут, а вы, бояре, думали б о том со мною вместе, без опаски, а не дуром!

На миг стало тихо... Князь Василий Туренин спросил:

– Государь, а как мыслишь - выход дать ли крестьянам?

– Покуда нет, бояре. В малых вотчинах доходов ныне вовсе не стало. Коли выход дать, побегут крестьяне в большие вотчины, а то - дворянам моим разор... Ну, ступайте, бояре-дума!

Бояре, поклонившись, чередою двинулись к дверям палаты. Посохи один за другим глухо простучали по ковру.

Семен Годунов, прозванный "правым ухом царевым", задержался и, опустив голову, ждал слова Бориса.

– Ну?
– спросил царь, подходя и дыша ему в лицо.

– В П о л ь ш е о б ъ я в и л с я, - глухо ответил боярин, - в Смоленск от рубежа слух прошел...

– Вона!
– воскликнул царь и заходил по палате, волоча левую ногу.

– Государь, - сказал Семен Годунов, - памятуешь ли, што ты молвил, как ездил в Смоленск, город крепити да разными людишками заселяти?

– Говорил я: "Будет сей город ожерельем Московского государства".

– И што тебе боярин Трубецкой сказал, и то памятуешь?

– Того не упомню.

– А сказал он: "И как в том ожерелье заведутся вши, и их будет и не выжита..."

Рдевшая в окнах слюда померкла. Травы и притчи на стенах скрыло тенью. Ангел в колеснице все еще держал рукой солнце. Под ним дотлевала подпись: "Солнце позна запад свой, положи тьму и бысть нощь"...

6

"...От великого государя, царя и великого князя Бориса

Федоровича всея Русии... города Любки буймистрам и ратманам и

полатникам.

Ведомо нашему царскому величеству учинилось, что у вас в Любке

дохторы навычны всякому дохторству, лечат всякие немощи. И вы б

прислали нашему царскому величеству лутчего дохтора, а приехать и

отъехать ему будет повольно, безо всякого задержанья..."

За красной Китайской стеной - Гостиный двор. В лавках - лисицы белые и красно-бурые, сукно "брюкиш" - из города Брюгге, дешевый бархат и дорогая персидская парча.

Купцы выхваляют товар, хватают прохожих за полы:

– Эй, ступай сюда! У нас торговля государева!

– Ствол мушкетный - двадцать алтын! Пика - четыре деньги!

Толпятся, щурятся на мушкеты и пики чуваши и ногаи. Им оружие продавать не велено: "не случилось бы мятежей".

В меховом ряду старый хромой купец встретился с немцем.

– Здрав будь, Роман!
– сказал купец.
– Верно ли бают, что с государевым делом в Любку едешь?

– Еду, - ответил немец, - уж и кони запряжены. Одеял дорожных теплых ищу.