Город запустел.

Воеводы стояли под Кромами. Оттуда приходили скверные вести. Росли с каждым днем слухи. Все чаще вспоминали стрельцов, которые видели ехавший по небу возок. В нем сидел поляк: он хлопал кнутом, правил на Кремль и вопил.

Челобитчиков гнали батогами.

Царя более никто не видел.

И от всего этого народу становилось страшно.

Пришли вести из Сийского монастыря. Боярин, прозванный "правым ухом царевым", известил Бориса:

– Романов Федор Никитич стал жить не по монастырскому чину: всегда смеется неведомо чему да говорит про птиц ловчих и про собак, а што у него в уме - никто не знает.

Царь устало кивнул, спросил:

– А боле ничего не говорит Федор?

– Говорит: увидят еще, каков он впредь будет.

– На вора надеется, - сказал Борис.
– Не он ли и Гришку научил царевичем назваться? Эх, бояре!..

Апреля в тринадцатый день царь собрался на богомолье, но выхода ему "за грязью" не было.

День начался так: из-под Кром прибыл гонец.

Воеводы, извещала отписка, вели осаду оплошно.

Шереметев и Шуйский только "проедались", стоя без дела, а Салтыков-Морозов, "норовя окаянному Гришке", велел отвести от стен пушечный "наряд".

В полдень - еще гонец. Боярские дети смутили многие земли. Братья Ляпуновы с сподвижниками своими поднимали новые города.

Борис послал за Федором. Царевич принес сделанный им самим чертеж царства.

Суровый пергамен блекло расцвел красками - баканом, голубцом, немецкою охрой. Чернели города и люди. Мохнатыми червями змеились рубежи.

Борис закрыл ладонью отпавшие земли. Руки не хватило. Царь положил обе ладони...

"Земля моя!" - прохрипел он, и ногти его в двух местах вдавились в пергамен. Федор, бледный, пытался отнять у него чертеж.

Потом был стол.

Царь вышел в парадном платье, в золотых наплечниках - бармах, с державой в руке. Справа от него был Большой стол, слева - Кривой, заворачивавший глаголем в угол. На широкой скамье сидели послы.

За всеми смотрели стольники. Они должны были говорить, чтоб ставили и снимали блюда.

Бояре сидели "по роду своему и по чести", а не по тому, кто кого знатнее чином. У среднего стола застыл дворецкий. Чашники, с золотыми крест-накрест - нагрудными цепями, подошли к царскому месту и, поклонившись, удалились попарно, обходя вокруг поставцов.

Борис много ел и был весел.

Бояре сидели молча.

С надворья темью налетела непогода.

Унесли кривые пироги, зайцев в лапше, лосье сердце. Налили ковши старым, стоялым медом. Семен Годунов что-то шепнул царю.

– А ты мне не докучай, Семен Никитич!
– сказал Борис.
– У меня нынче радость.
– И, тотчас встав, ушел наверх, в высокий терем.

В палате стало темно...

– Таково-то!
– сказал царь, отворяя теремное, украшенное резьбой оконце.

Острый тучевой клин раскраивал небо на медное и голубое. Над рекою, золотея и шумя, ниспадал слепой, бусовый дождь.

Далеко было видно поле, монастыри, вилась дорога в Коломенское.

Тут он пускал на птиц соколов... Однажды сокол сбил ему дикого коршака... "А покосы сей год будут добрые, - подумал Борис.
– Да и к потехе поле весьма пригодно..."

Внизу, у стены, рвал тишину докучный звук: то у Портомойных ворот бабы стирали ветошь.

Он затворил оконце, отошел от него и сказал вслух:

– Царь Федор, хорошо ты, умираючи, молвил: "Уже время приспело, и час мой пришел..."

Он отпер укладку, достал из нее связку сшитых тетрадью листов. Потом вынул из аптечного поставца сулею. В горлышке торчала втулка с резным единорогом...

...Борис не читал (он же был "грамотного учения не сведый"). Пальцы быстро перелистывали связку. Расспрос мамки Волоховой чернел скорописью на листе:

"...Разболелся царевич в середу... а в субботу, пришодчи от

обедни, велела царица на двор царевичу итить гулять, а с царевичем

были она, Василиса, да кормилица Орина, да маленькие робята жильцы.

А играл царевич ножичком. И тут на царевича пришла опять та ж чорная

болезнь, и бросило его о землю, и тут царевич сам себя ножом поколол

в горло, и било его долго, да тут его и не стало..."

_______________

* Показание Василисы Волоховой, мамки царевича Димитрия Ивановича, об обстоятельствах его смерти в Угличе.

Он бросил листки в укладку. Долго стоял, приложив руки к груди; засмеялся:

– Скажут бояре: "Бориса судом божиим не стало..." Эх, служилые мои, чаяли вы себе от меня большого жалованья!..
– и пошатнулся: к голове сильно приливала кровь.

Спеша и хромая, спустился в палату. Семен Годунов быстро шел навстречу.