– Не легчает?
– спросил Юшка.
– Я вот лекарку те привел. Догляди-ка воеводу, женка!

– Пулька тут либо стрелой ударило?
– спросила баба, дотрагиваясь до замотанного холстом плеча.

– Саблей, - сказал Болотников.
– Саднит да жжет, будто пить просит.

Женка осмотрела руку.

– Ништо, - проговорила она.
– Даве зрела недужного, так у него рана в боку грызет, а кругом красно и синь, и та рана зовется в о л к. Вот то худо.

Она вынула из посконной торбы охапку сухих трав, взяла узкий зубчатый лист и, намочив в воде, приложила к ране. Длинный пахучий стебель упал Ивану на грудь.

– Што за травинка?
– спросил он.

– Нешто не знаешь? Да царь-зелье. А пригодна ко многим вещам: если што с ума нейдет, или глух, или хочешь на худой лошади ехать - поезжай, не устанет.

– Как звать тя, женка?

– Манькою. С Москвы я при царе Борисе ушла... Ворожил дворянский сын Михайло Молчанов, и как стал он про ту свою ворожбу рассказывать, што-де видел косматых, как сеют муку и землю (а в те поры на Москве голод был), и его за те речи секли кнутом, а я едва от стрельцов укрылась. А нынче слышала, будто Молчанов в Литве живет да прозвался царем...

В избу вошел Шаховской; за ним - "царевич Петр", молодой, с рябым плоским лицом и злыми глазами.

– Здорово, воевода побитой!
– хрипя от опоя, сказал он.
– А ну, погляжу, каков ты есть!

– Каков был, таков и есть, - всматриваясь в него, медленно проговорил Иван.
– А ты вот звался Илейкой, а нынче Петром стал. Или не так?

– Признал, черт!.. На Волге в стругу вместе были!.. Теперь гуляю... Девять воевод казнил... А иду я за холопов и меньших людей против больших и лучших...

– Ты-то?
– Болотников окинул взглядом его дорогой, залитый вином кафтан и сказал: - Ну, гуляй, гуляй!..

В избу набивались "воры", - туляки, алексинцы, калужане, иноземцы из тех, что перешли к Болотникову от воевод.

Шаховской заговорил, сутулясь и тряся темной бородой с белым островатым клином:

– Людей в Туле с двадцать тысяч будет, а запасу хватит на месяц, не боле. Из Литвы помочь все не идет. Надобно посылать к государю гонца, Иван Исаич.

– Вестимо, гонца!
– закричали "воры".
– А сказывать ему так: "Пущай приходит каков ни есть Димитрий!.. От рубежа до Москвы - все наше!.. Приходил бы и брал, только б избавил нас от Шуйского!.."

– А в Москве будет добра много!
– крикнул "Петр" и повалился на лавку.

– Ну так, - сказал Болотников, - посылай, князь, гонца!..

5

– Эй, воры! Винитесь царю-у-у!

– Царь птицам орел, да боится сокола, а ваш царь - тетерев, где ему против нашего сокола лёт держать?!

Болотников стоит на стене.

Летят озорные бранные присловья.

Мелькают за рекой шапки иноземных войск.

Иногда просвистят оттуда хвостатые стрелы и вопьются в землю, дрожа, как живые.

– Поберегись, Иван Исаич!
– окликнут Болотникова.
– За кожею панциря нет!..

– Эй, воры! Винитесь! Государь вас пожалует!

– Царь Борис мудренее его был, а и того скоро не стало!..

Пушки бьют по стене: ядро подле ядра. Скачут по полю чуваши: в зубах - стрела, узда навита на пальцы. Кони у них с подрезанными ноздрями, с крепкими копытами.

– Глядите, - говорит Иван, - караулы б у вас днем и ночью были частые.
– И, задумчивый, хмурый, сходит со стены.

Ночами светлят небо костровые зори царского стана. Прибегают из-за реки люди: "У нас-де в полках гульба; ратные женок держат и воевод побить грозятся..." А в городе голод. Торговые люди ходят по домам, смущают посадских: "Сдавал бы воевода Тулу. Пропадут ваши головы за боярами голыми. А хлеба не станет - приходите к нам мы дадим..."

Еще одного гонца послали к "Димитрию" в Польшу - Заруцкого. Он достиг Стародуба, но дальше не поехал и остался там. Какой-то человек появился в городе. Товарищи его стали распускать о нем всякую небыль. Стародубцы взяли их и отхлестали розгами. Тогда один из них закричал: "Ах вы, дурачье! Кого бьете? Поглядите-ка на своего царя, как вы отделали его!.. Прибежал Заруцкий и поклялся, что узнаёт Димитрия. Стало одним "государем" больше. Это про него говорили потом: "Все воры, которые назывались именем царским, были известны многим людям, а сего вора отнюдь никто не знал, неведомо откуда взялся". Это был будущий Тушинский "вор".

А в Тулу пробирались люди, говорили: "По всей земле стала смута. Соберутся крестьяне и выберут себе царя: то - мужика-лапотника, то - сына боярского, а есть царевичи: Мартынка, Ерошка, царевич Непогода, царевич Долгие Руки и царевич Шиш..."

Из Самбора от Молчанова получилась грамота. Ее стали читать на площади. "Воры" затаили дух.

"Будь ты, Шаховской, Димитрием, - писал Молчанов.
– Я-то думаю сделаться добрым помещиком и жить в Польше. Пущай выдает себя за Димитрия тот, кому будет охота, а я более не царевич и быть таким не хочу".