На берегу, где сложена вываренная соль, солевозы ругают городского сотника Меркула:

– Откупщик! Правды в тебе нет нисколь! С соляной рогожи берешь по три и по пять денег за то лишь, что из саней на берег переносить!

Меркул, кряжистый, с раскосым лицом и мерзлыми - подковой - усами, смеется:

– Шолчи-молчи! Стану править на вас извозное - за брань накину по деньге!..

Ссыльные проходят берегом. Среди них - немцы, взятые вместе с болотниковцами в Туле. Стали у часовни с крестом, увешанным пестрою ветошью, смотрят на реку.

– А побьют они его, - говорит один, - поделом то будет!

– Злой человек!
– отзывается седой длинноносый немец.
– Жалко, что народ здесь очень смирный.

– Эк ты, брат, все дрожишь! Занедужил, што ли?

– Ничего. Это старость...

И немец машет маленькой, озябшей рукой.

На Онеге и озере Лаче рубят лед. Выколотые многопудовые "кабаны" громоздятся у полыней. В сумерках от зелени льдин отражаются ломкие лучи каргопольских звезд. Дорогою в Пудож бредут на стоялый двор озерные ледорубы.

В жарко натопленной избе сидят каргополы и поморы.

– Господи Исусе Христе!
– доносится со двора.

– Аминь!
– отвечает хозяин и впускает гостя.

Русая девка в вышитом сарафане собирает на стол. Расставляет пузатые чаши, несет мисы грибов - подъелышей и обабков.

Со двора постучали.

Отряхая снег, в рваных сапогах и тулупе вошел слепец. Молодой, со светлыми прямыми волосами, с дырьями прожженных глаз и опалинами меж бровей.

– На Пудож мне, - тыча клюкою в пол, сказал он, - застыл. Ноги в коленях свело, маленько персты ознобились...

– Садись, убогий человек! Обогреешься, - может, и старину скажешь?

Лоб его заиграл, краснея и рубцуясь.

– Скажу, люди! Доселе не сказывал, а скажу!..

Его накормили.

– А ты-то не ссыльный будешь? Не с города ли?
– спросили каргополы.

Он не ответил. Только жженые рубцы сильней зачернелись на лице.

Хозяин, седой румяный мужик, вздохнул и сложил на животе руки.

За столом перестали есть. Слепец заговорил, прямой и страшный, уходя головою в тень божницы:

А взойдут человечи да на шелом, на гору,

А згленут человечи да ино вверх по земли:

Чем-то мати земля изукрашена?

Изукрашена мати земля тюрьмами,

Теми ль хоромами, что о двух столбах с перекладиной...

Стало тихо.

– Беглый! Вестимо!
– тихо сказал хозяин.

Слепец обернулся на голос, промолчал и снова заговорил:

А взойдут человечи да на шелом, на гору,

А згленут человечи да ино вниз по земли:

Чем-то мати земля принаполнена?

Принаполнена мати земля приказными,

Лжою-неправдою мати земля стоит...

Протекала река да огненная,

От востоку-то протекала да вплоть до западу.

Ширина, глубина да ненамерянная.

Через огненну реку да перевоз ведь есть.

А ишол человечишко, да он зарывчив был.

Он и стал у перевозчиков выспрашивать:

– А вы молвите, пошто река - огненна - течет?

Отвечали перевозчики: то - издревле.

Лютовал-гневовал тут собака-царь.

Рыл-метал людей в воду на двенадцать верст.

В та поры и стала река огнем-от течь,

Искони-де со дна пышут утоплые...

Отъезжал человечишко за сини моря.

А была ему поветерь попутная.

Он и в турках был и в латынах живал

И повсюду правду искал, выспытывал.

Наезжал человечишко вобрат на Русь.

А была ему поветерь попутная.

Он и стал тут дворян поворачивать.

Бояр и приказных поколачивать:

– Ты вставай, вставай, безымянной люд!

Выдыбай скорея со речнова дна!

Ты вэойди-ко на гору, на круг шелом,

А зглени, какова мати земля стоит!

Да тут скоро ему и конец приходил.

Обступила сила кругом-вокруг несметная,

Загасили ему очи - жогом пожгли.

Он и сам про себя старину складывал...

– Беглый и есть!
– сказали в углу.
– А хороша старина. Век бы слушал.

– Ну, пойду, - проговорил слепец.

Кто-то сильно затряс ворота. Хозяин, без шапки, выбежал во двор...

– Шолчи-молчи!
– послышался в сенях чей-то шепот...

Вошел хозяин.