Взволнованность слышалась только в тембре голоса.

Тимар нервно сжимал кулаки. Ее слова причиняли ему боль, как причиняют боль грустные песни, которые иногда можно услышать у приехавшей из деревни кормилицы. Это было похоже на дурман, на хватающую за душу тоскливую музыку, но у говорившей не дрогнула ни одна черточка на лице, и, глядя на старую негритянку, Тимар все яснее видел ту, другую, юную, повернувшуюся к нему в тот миг, когда пирога отчаливала от берега, и робкое движение ее руки.

Нахлынули другие образы, и Жозеф удивился тому, насколько они были явственны. Двенадцать пар устремленных на него негритянских глаз и ритм гребли, когда весла поднимались и опускались в лад, а похожая на жалобу песня разливалась в душном воздухе. И выражение побитой собаки на лицах этих людей, когда накануне они налетели на плывущее бревно и Тимар на них рассердился.

У него сдавило грудь. Может быть, от голода или жажды? От долгого стояния на носках болели колени.

Вдруг ему пришло в голову закричать в свою очередь:

«Хватит! Пора кончать!»

По случайному совпадению председатель позвонил в свой смешной колокольчик. Женщина, ничего не понимая, повысила голос, чтобы ее было слышно. Туземка не хотела молчать! Переводчик что-то говорил, и она продолжала еще громче, не сопровождая речь ни одним жестом, но голосом, полным отчаяния.

Это походило на Farce Domine [1] , которую в дни несчастий исполняют в церкви по три раза, каждый раз изменяя и повышая тон.

Теперь это был уже крик. Старуха перешла на скороговорку. Она хотела высказать все. Все!

— Уведите ее.

Несколько негров, одетых стараниями белых в синие униформы, с фесками на голове и выполнявшие обязанности полицейских, потащили старую женщину сквозь толпу. Понимала ли она толком, зачем ее заставили сюда явиться, а теперь внезапно уволокли обратно? Она не отбивалась, но продолжала говорить.

Тимар неожиданно встретился взглядом с Аделью и увидел в ее глазах настоящую панику. Он не догадывался, что причиной тому его собственное лицо. Страшная усталость. Болезнь, непомерное нервное напряжение, безумная жара — все это отразилось на его изможденном лице, бледном, как у мертвеца. Лихорадочные глаза не в состоянии были на чем-нибудь остановиться и, блуждая, перебегали с негров на белых, от часов к пятну на стене.

Его прошиб холодный пот. Он тяжело дышал, а мысли, как и глаза, блуждая, не могли ни на чем сосредоточиться. Но он сознавал, что ему необходимо, настоятельно необходимо о чем-то подумать, что-то решить.

— Повторите нам вкратце ее слова. Это было великолепное выступление, но.., покороче.

— Она говорит, что все это не правда.

Переводчик чувствовал себя уверенно, он был проникнут чувством собственного достоинства. За окнами послышался ропот, и председатель, потрясая колокольчиком, рявкнул:

— Тихо, не то я велю выставить всех за дверь!

Два других негра подошли к тому месту, где обычно допрашивали свидетелей, и председатель, уже успокоившийся, склонился к ним, облокотясь о стол.

— Ты говоришь по-французски?

— Да, господин.

— Что тебя навело на мысль, что Амами убил Тома?

— Да, господин.

Он произнес: «Да.., гсдин».

Эти двое были свидетелями обвинения. Тимар все понял. Теперь он не только понимал, но факт за фактом восстанавливал все события! Пока он любовался в деревне прекрасной нагой девушкой, Адель побывала в хижине старейшины и предложила ему крупную сумму, если он найдет среди своих людей «виновного» и подсунет ему револьвер, который она принесла с собой.

Это было так просто. Старейшина выбрал человека, на которого имел зуб, негра, женившегося на его дочери и осмелившегося предъявить права на приданое, когда та бросила его. Между ними была еще ссора из-за коз и мотыг. Пять мотыг! Пять кусков железа! Два человека, которым тоже что-то пообещали. Теперь они хотели заработать свои деньги.

— Да, господин.

— Скажи, когда тебе пришла в голову мысль, что Амами убил Тома?

— Да, господин.

— Переводчик, переведите ему вопрос! — закричал доведенный до отчаяния председатель.

Негры стали выкрикивать какие-то бесконечные фразы, и переводчик, по-прежнему невозмутимый, объявил:

— Они говорят, что Амами известен как бандит.

От этого можно было прийти в отчаяние. Амами оставили здесь, а его жену увели. Он тупо смотрел на своих обвинителей, иногда пытался заговорить, но его тут же прерывали. Теперь он уже ничего не понимал.

Почва уходила у него из-под ног.

На самом ли деле была его дочерью девушка, принадлежавшая Тимару? Теперь он краснел, вспоминая, что она была невинна, а он, несмотря на это, овладел ею, овладел яростно, с мелькнувшей мыслью, что мстит всему мрачному, пережитому в Африке.