— Это действительно тот револьвер, который нашли в его хижине?

Председатель показал револьвер. Тимар чувствовал устремленные на него взгляды Адели и еще трех человек: Буйу, кривоглазого лесоруба и толстобрюхого счетовода.

Жозеф не мог видеть своего лица, а потому не понимал, почему, несмотря на торжественность минуты, Буйу настойчиво расталкивал толпу негров, чтобы пробраться к нему.

Он не видел, что даже негры, стоящие с ним рядом, смотрели на него со страхом и удивлением. Из его груди со свистом вырывалось дыхание, как при сильном приступе лихорадки, и он сжимал руки так, что трещали суставы.

— Оба они утверждают, что нашли именно этот револьвер. Все остальные показали то же самое. Ни один белый не заходил в деревню после преступления.

Курносый негр с мольбой смотрел на переводчика.

У него тоже было сходство с дочерью.

Лесоруб и счетовод следили за Буйу, который пробирался сквозь толпу, приближаясь к цели. По другую сторону веревки, там, где сидело начальство, прокурор склонился к Адели, и они тихо разговаривали, поглядывая на Тимара. Вдруг Жозеф почувствовал, что его схватила чья-то рука — рука Буйу. А тем временем громкий голос произнес:

— Внимание!

Внимание к чему? К кому? От этого можно было взбеситься! Напряжение длилось несколько секунд.

Тимар чувствовал себя в положении одинокого полуголого негра, которого судили, не желая даже выслушать.

Тимара тоже загнали. Подослали Буйу, чтобы его обуздать. Железные пальцы лесоруба впились ему в руку.

На него смотрела Адель. Его разглядывал прокурор.

Сам председатель, почувствовав в воздухе угрозу, с беспокойством поднял глаза, но ничего не сказал и только отпил глоток виски.

Может быть, в эту минуту у обвиняемого негра были те же мысли, он переживал тот же ужас? Чувствовал ли он, что все против него и что его скоро сотрут в порошок, как если бы все эти люди, негры и белые, умышленно образовали круг, чтобы удушить его? А он все пытался говорить в этом шуме, говорил сам с собой пронзительным голосом, снова повторял свою историю.

Тогда, предельно напрягая нервы, невзирая на Буйу, ломавшего ему руку, невзирая на взгляд Адели, невзирая на улыбавшегося ему прокурора, Тимар зарычал, буквально зарычал и еще больше приподнялся на носках. По его бескровному лицу струился пот, а горло так сдавило, что мучительно больно было говорить.

— Это не правда! — прохрипел он. — Это не правда! Он не убивал! Это… — И он продолжал, рыдая:

— Это она! Вы же прекрасно знаете!

Страшным усилием Буйу скрутил ему руку и швырнул его под ноги толпы. Тимар потерял сознание.

Он ухмыльнулся и вполголоса произнес:

— Конечно. Этого не может быть.

Двое пассажиров обернулись, но он оглядел их, не моргнув глазом и только пожав плечами, поскольку это были чиновники. Пароход, только что приняв шлюпки на борт, медленно покидал либревильский рейд. Тимар сидел в баре, на конце палубы первого класса. Вдруг он вскочил. Только сейчас до него дошло, что он в последний раз видит эту желтую линию пляжа, более темную линию леса, красные крыши н веерообразные кроны кокосовых пальм.

Взгляд у него был пристальный, лицо постоянно меняло выражение. Он то и дело строил гримасы, сжимал свои длинные пальцы, говорил вполголоса с самим собой, ни на кого не обращая внимания.

— Значит, меня действительно проводили на вокзал?

Он знал, что говорит глупости, что в Либревиле нет вокзала, что он сам сел в шлюпку, а на берегу никто даже не помахал ему на прощание платком. Но слово «вокзал» в эту минуту было приятно. Оно напоминало отъезд из Франции, вокзал в Ла-Рошели, мать, сестру.

Тимар очень устал. Ему не переставали твердить об этом. А все из-за той потасовки. Никогда раньше он не устраивал скандалов, особенно в общественных местах. Ведь он был воспитанным молодым человеком, а характер его скорее можно было назвать мягким.

Однако, когда Буйу закрутил ему руку, когда он очутился один среди возбужденной толпы, Тимар понял, что здесь его ненавидят, и стал бить куда попало.

Негры и белые смешались в одну кучу. Копошащуюся массу вытолкали на улицу, и там Тимара били ногами в лицо. Шлем исчез. Солнце палило голову. По лицу текла кровь.

Ему приходилось видеть драки, но никогда он не принимал в них участия. Обычно отходил подальше, а теперь оказался в самой гуще. И он обнаружил, что удары причиняют меньше боли, чем это кажется. И не нужно быть особенно храбрым, чтобы давать отпор.

Итак, все были против него. Он наносил удары направо и налево. Дрался до тех пор, пока, неизвестно каким образом, не очутился в сумраке комиссариата полиции.

Тимар различал полосы света и тени, столик, за которым пили виски. Он сидел на стуле, а комиссар стоял напротив и так странно смотрел на него, что Тимар в недоумении невольно провел рукой по лбу и пробормотал: