Шрифт:
«Прошу прощения. Я и сам хорошенько не помню, что случилось. Там все на меня обозлились».
И он сделал попытку вежливо улыбнуться. Но комиссар не улыбался и не переставал разглядывать его с холодным любопытством.
«Пить?»
Так он мог обратиться и к негру, и к собаке. Протянув ему стакан с водой, комиссар стал ходить взад и вперед по комнате.
Тимар хотел подняться.
«Сидите!»
«Чего мы ждем?»
Похоже было, что все это происходит во сне.
«Садитесь!»
Люди не дают себе труда отвечать на его вопросы.
В голове Тимара снова зародилась мысль, что против него составлен заговор.
«Войдите, доктор! Как поживаете? Вы знаете, что произошло?»
Комиссар взглядом указал на Тимара. Доктор заговорил вполголоса:
«Что будем делать?»
«Придется его арестовать. После такого скандала…»
«Это вы затеяли скандал?» — обращаясь к Тимару, пробормотал доктор с той же холодностью, что и комиссар.
Он поднял одно веко Тимара, опустил его, не более пяти секунд щупал пульс и оглядел молодого человека с ног до головы.
«Вот так-так! — доктор повернулся к комиссару. — Выйдем на минуту!»
Они пошептались на веранде. Вернувшись в комнату, комиссар почесал лоб и позвал боя:
«Соедини меня по телефону с губернатором!»
Потом, взяв трубку, заговорил:
«Алло. Да, так, как мы думали. Я доставлю его туда, а? Даже если б оказалось не это, ничего другого не остается. Знаете, как настроены лесорубы! Вы там будете?»
«Пойдем!» — взяв шлем, приказал он Тимару.
И Тимар последовал за ним, сам удивляясь своей покорности. Он испытывал полное безразличие ко всему. Никогда еще у него не было такого безволия, такой слабости в руках, ногах, голове. Жозеф вошел за комиссаром во двор больницы, даже не думая о том, зачем его сюда привели. Автомобиль губернатора уже стоял здесь. В очень чистой комнате — намного чище номеров отеля — они застали самого губернатора, который поклонился, когда Тимар протянул ему руку.
«Я не знаю, молодой человек, отдаете ли вы себе отчет в том, что натворили?»
Честно говоря, он одновременно и отдавал и не отдавал себе в этом отчета. Он дрался! Он вспоминал негра и негритянку, которые что-то без конца говорили в раскаленном от зноя зале, и Адель, глядевшую на него издалека с испугом.
«У вас есть деньги?»
«Кажется, есть еще немного в банке».
«В таком случае вот вам мой совет: через два дня здесь будет пароход „Фуко“, возвращающийся во Францию. Уезжайте».
Тимар пытался спорить. Стараясь держаться с достоинством, он заявил:
«Я хотел бы рассказать вам об этой истории с Аделью».
«В другой раз. Сейчас ложитесь спать».
И, оглядев его с одинаковым холодным пренебрежением, комиссар и губернатор удалились. А Тимар уснул.
У него был жар и нестерпимо болела голова.
А теперь он на пароходе. И, собственно говоря, не помнит, как сюда попал.
Два раза к нему заходил комиссар. Тимар спросил, не может ли он повидаться с Аделью».
«Не надо».
«Что она говорит?»
«Ничего не говорит».
«А доктор? Он, кажется, уверяет, что я лишился рассудка?»
Такие разговоры раздражали Тимара. Он прекрасно понимал, что похож на душевнобольного, но сам ощущал себя в твердом уме. Он гримасничал, как сумасшедший, у него были жесты сумасшедшего. Иногда даже в его голове теснили одна другую мысли, непонятные ему самому.
— Этого не может быть.
Нет! Тимар в этом уверен. Доказательством тому его спокойствие. Он без всякой посторонней помощи собрал свои вещи. Даже заметил, что не хватало белых костюмов, и заявил об этом, так как знал, что на борту до Тенерифа все одеваются в белое.
Очутившись на молу один, в обществе носильщиков, в семь утра, он ухмыльнулся, взглянул на красную дорогу, окаймленную кокосовыми пальмами, которые четко выделялись на фоне неба, и воскликнул:
— Этого не может быть!
Но нет! Это было. Очевидно, он все же не в себе.
Тимар понимал свое состояние. Понимал и то, что оно временное. Поэтому и ничего не стыдился.
Он занял свое место в шлюпке и вдруг, обхватив голову руками, прошептал:
— Адель!
Тимар стиснул зубы. Сквозь пальцы, приложенные к глазам, он видел улыбающихся негров. Море было спокойно.
Конец всему! Теперь берега Африки были уже не видны.
К нему подошел бармен:
— Звали?
— Стакан оранжада.
Они обменялись короткими взглядами, и Тимар почувствовал, что бармен тоже принимает его за сумасшедшего. Должно быть, на пароходе все были предупреждены.
— Этого не может быть!
Какой-то поезд.. Что за поезд? Ах да, поезд, уходящий из Ла-Рошели, и сестра машет ему платком…
Тимар сидел в плетеном кресле, полностью уйдя в свои думы. Одеться пришлось в черное. Пропавшую колониальную одежду так и не нашли. В душе ему даже доставляло удовольствие, что он отличается от других пассажиров. На борту было много офицеров, слишком много офицеров.