– С женой разберемся. Она-то поймет. О другом думаю в последнее время, Турсун... Я в Иране начинал. Потом - Афган. Потом дома стал работать - в Шаоне, в Закавказье. Теперь мы с тобой едем, брат, на российский юг. На российский уже!

Сегодня - Ставрополь. А завтра? Ростов? Это ж моя родина! А послезавтра? Где явки будем закладывать? В Серпухове?

– Мне все равно, - медленно сказал Мирзоев.
– Могу и в Серпухове работать. Хороший город, зеленый. Тихий, главное...

– А мне не все равно! Вот мы едем... Сделаем работу - наши нынешние воеводы усидят. Сберегут свои драгоценные задницы. Кого спасать собираемся, Турсун? Может, с помощью Ткачева нормальные мужики к рулю придут?

– Не надейся, - сказал Мирзоев.
– Какой же ты наивный... А еще профессор! Нет их больше, нормальных мужиков. Ткачев - первая сволочь. Он и поможет встать к рулю, как ты изящно выразился, такой же точно сволочи. И вообще, я на политические темы не говорю. С твоим настроением лучше сесть в обратный поезд.

Седлецкий плеснул коньяка, усмехнулся:

– За нас с вами и за хрен с ними, брат! Мой обратный поезд давно, к сожалению, ушел.

Тут очень вовремя появилась проводница - разбитная блондинка в тесноватой для ее пышных форм ф о р м е и принесла два стакана крепчайшего чая, хоть его на железных дорогах перестали давать даже разбавленный донельзя.

– Как заказывали, мущщины!
– застреляла глазками.

И коньячку махнула, не упорствуя в добродетели, и бутерброд с икоркой навернула, и пирожкам с печенкой честь воздала. И ногу на ногу закинула отработанным движением, радушно демонстрируя круглые молочные колени. Мирзоев, однако, дал ей понять, что вопрос о коленях они поднимут несколько позже, и проводница с сожалением вернулась к исполнению основных обязанностей.

– Чувствую, придется мне ночевать в одиночестве, - подмигнул Седлецкий напарнику.

– Не волнуйся, Алексей Дмитриевич, - отмахнулся Мирзоев.
– Я таких не уважаю - кто в полной боеготовности. Съест и косточки не выплюнет.

Очень целеустремленная бабенка... Впрочем, впереди почти двое суток. Разберемся.

– Только не женись, умоляю!

– Не женюсь, - твердо пообещал Мирзоев.
– Нищету плодить... В моем возрасте пора о внуках думать, а не о детях. Вот пойду на пенсию, усыновлю кого-нибудь.

– Кстати, я паренька присмотрел, - сказал Седлецкий.
– У меня учится. Серьезный, умный.

Спортсмен...

– Сирота?

– Почему сирота?

– А почему ты о нем вспомнил?

– Да так... На тебя похож. И тоже таджик.

– А я не таджик, - засмеялся Мирзоев.
– У меня мать - касимовская татарка. Считай, русская.

Сестра в Рязани живет. Я живых таджиков после разведшколы увидел, когда поехал в Душанбе на стажировку от Управления.

– Ты про это не рассказывал, - удивился Седлецкий.

– А ты и не спрашивал. И времени, Алексеи Дмитриевич, дорогой, не было у гас ни хрена на задушевные беседы. Мы же с тобой встречаемся, если надо кому-нибудь голову оторвать.

– Да уж...
– вздохнул Седлецкий.
– Ну а какже твой папаня на город Касимов набрел?

– Набрел... В двадцать шестом или в двадцать седьмом году храбрые буденновцы вырезали в Гарме басмаческий кишлак. Впрочем, там все кишлаки почему-то были басмаческие. И не только в Гарме.

Ну вот... Кишлак вырезали, а моего отца, пастушонка-сироту, пожалели. Проявили, так понимаю, классовую сознательность. Далее все как обычно детдом, школа, рабфак... Стал отец строителем. Мотался вроде меня по всей стране. И женился нечаянно тоже в моем возрасте, после войны. А по-татарски я до сих пор знаю только, как поздороваться да попрощаться. Фарси в разведшколе выучил. Ну какой я таджик? А если не в паспорт смотреть, а в морду, то какой я, извини, русский?

– И я не русский, - признался Седлецкий.
– Я казак!

– Такой национальности нет, - усмехнулся Мирзоев.

– Есть!
– упрямо сказал Седлецкий и поднял палец.
– У меня и отец казак, и дед, и прадед. А в роду - хохлы, черкесы, даже крымчаки. Прабабку вообще из Турции привезли, в обозе. Из Анатолии, как гласит семейная хроника. Я иранист, но тюркские языки с ходу усваиваю. Почему? Это, брат, генная память во мне говорит, кровь... Ее не обдуришь.

Наливай!

Прикончили они коньячок, прибрались и на полках развалились, блаженствуя.

– Народ завтра на референдум пойдет, - вдруг сонно сказал Седлецкий. Да, да, нет, да... А нам не дадут исполнить гражданский долг. Ты за кого, за Ельцина или за Хасбулатова?

– С ума еще не сошел, - отозвался Мирзоев.
– Это они должны за нас голосовать, чтобы мы их на хер не послали. А без нас их Ткачев на одной веревке повесит. Ты не печалься - завтра по вагонам с урнами потащатся. Исполнишь гражданский долг, раз он у тебя так чешется.

– Интересно, - засмеялся в темноте Седлецкий.
– Мы с тобой, две чурки нерусские, Россию выручать собираемся, если по большому счету говорить. Не всех этих, а Россию! Что же сейчас делают настоящие русские, Турсун? И те, кто себя ими считает?