Я молчал. Что мог сказать ей? Что месяц назад вышло строжайшее предписание цензуры - для редакторов всех газет и журналов. О чем нельзя писать. В любой форме. Под страхом расправы. Пункт первый - о тридцать седьмом годе... Никаких арестов! Не было и нет!.. Пункт третий - об отравлении природы... Природу травят лишь в странах капитала. Пусть там и обсуждают. В странах социализма даже рыба живет припеваючи. Под охраной.

Сказать ей, что государство узурпировало право жечь тайгу, травить все живое, "загонять за решеты" кого вздумается?.. Что писатели живут с кляпом во рту?.. Что у меня дома целый шкаф запрещенных цензурой статей и книг?

Я молчал...

И она, смутившись, а может быть стыдясь за меня, сказала торопливо, чтобы я поспешил в рубку. Скоро порог!

В рубке было тихо. Вода текла лениво. По-прежнему ничто не предвещало опасности.

– Здесь вчера танкер днище пробил, - сказал вдруг рулевой; Владимир Питиримович, стоявший рядом с ним, поморщился: такое - под руку...

Мы входили в Казачинский порог.

Енисей все еще розовел. Слепил яркими, как от вольтовой дуги, вспышками. Рулевой протянул Владимиру Питиримовичу темные очки. Тот отвел рукой. "Нахимовский" козырек натянул пониже на глаза. И все дела.

Мы обошли длинную, жмущуюся к берегу очередь самоходок, танкеров, буксиров. Лишь пассажирским - зеленая улица... На буксирах сушились кальсоны, рубахи, платья - "флаги развешивания", заметил Владимир Питиримович снисходительно. Он включил радиотелефон, вызвал туер "Енисей".

"Туер" - оказалось, подъемник; единственный в своем роде корабль, который опускается в порог на якорной цепи, а затем подтягивается вверх, против течения. Как паук на своей нити... И корабль за собой тащит.

– Туер "Енисей"... Вы слышите меня?

Туер "Енисей" молчит.

– Туер "Енисей"! Туер "Енисей"!.. Владимир Питиримович начал нервничать, хотя со стороны это было почти незаметно. Пожалуй, лишь движения стали порывистее, да однажды оглянулся на дверь: не вызвать ли капитана?

– Туер "Енисей"! Туер "Енисей"!..

Мы прошли уже всю очередь самоходок с "флагами развешивания" на борту.

От головной баржи с тесом потянуло сырой смолистой лиственницей.

Владимир Питиримович бросил трубку радиотелефона на рычаги и схватил большую трубу из красной меди. Закричал в сторону берега:

– Блок ноль два звонка! Передайте Казачинский порог нашем подходе!.. Передайте Казачинский порог... бога душу мать!.. нашем... Слышите иль нет?!

Поставил трубу на полочку, покосился в мою сторону:

– Не то что речника, святого апостола из себя выведут!.. Извините!.. И тут он закричал в микрофон, закрепленный у штурвала: - Боцмана на бак! Задраить иллюминаторы!

Вода закипает. Чуть что - плесканет в иллюминаторы, откачивай тогда...

Сиплый голос боцмана, как из преисподней:

– Иллюминаторы закрыты!

– А на камбузе?..

– На камбузе сами зна...

Владимир Питиримович оборвал боцмана на полуслове:

– П-проверить!.. Берега зазеленели буйно. Будто сразу после тундры. Закарпатье в цвету. Наверное, лед здесь не тащил по берегам каменную "каргу", не срезал нависших над водой кустов, ярко-зеленых, сверкающе-белых, розовых.

Буй, на коротком якоре, захлебывался, выныривал. Вода пенилась, смыкалась над ним.

Предупреждающе...

Прошли ныряющий буй, и тут только заверещал радиотелефон. Послышалось хриплое:

– Туер "Енисей" не работает. На профилактике!..

Лоб Владимира Питиримовича стал мокрым. Рулевой присвистнул удивленно:

– Неужто до полудня рассол хлещут?.. Покрова, вроде, прошли...

Радиотелефон верещал:

– Подходите к "Красноярскому рабочему"!

Владимир Питиримович схватился за трубку:

– Где он? Его не видно!

– ...Он наверху. Спускается в порог.

Наконец, показался за отмелью-поворотом "Красноярский рабочий", старый-престарый буксир с закоптелыми боками, о котором Владимир Питиримович, тем не менее, отозвался почтительно: "Старый конь борозды не портит..."

Радиотелефон потребовал, чтобы мы подошли к борту "Красноярского рабочего":

– У нас лебедка в центре!..

– Ч-черт! Крутится-то!..
– вырвалось у Владимира Питиримовича, увидевшего, что могучий, самый сильный на Енисее буксир ведет себя, как норовистый скакун.
– Не дай Бог, пропорется, как танкер! Боком несет!.. Оборвал самого себя властно: - Боцман, на корме "Красноярского рабочего" нет мягкого кранца. Поставьте на нос матроса, чтоб передавал расстояния до кормы буксира!