Прожектора еще долго маячили за кормой желтым пятном.

"Господи, Боже мой!
– повторял я в отчаянии.
– Господи, Боже мой!.. Мало в России, что ли, открыто существующего. Оказывается, есть еще и такое... несуществующее...

– Продрог, малый?
– участливо спросили из темени.
– Зубы стучат-от.

Я побрел наверх. Владимир Питиримович, которого сменил у руля капитан, теперь был возле локатора. Он стоял, пригнувшись к нему, и час, и два, и три, и вдруг сказал:

– У меня почему-то устали ноги...

А еще через час он выскочил из рубки, обежал вокруг, топая ногами по железу, потер, вернувшись, сомлевшую поясницу, присел, размахивая руками. И сызнова встал к локатору, который он называл "кино".

"Кино" было в голове Владимира Питиримовича. Он вел по памяти. Локатор лишь обозначал береговую кромку. А Владимир Питиримович как бы воочию видел это место при дневном свете, со всеми подводными камнями и водокрутами...

– П-пять градусов влево!

Капитан просипел:

– Питиримыч, больше не могу!

Владимир Питиримович метнулся к штурвалу; капитан кулем опустился на табуретку у стены. Неслышно появилась в рубке тоненькая, стремительная Нина. Поставила возле штурмана чашку черного кофе; помедлив, возле капитана: не попросит ли и он кофе?
– исчезла в ночи.

Снизу, из пассажирских кают, доносились брань, шум, а откуда-то с кормы - звуки гитары. Последняя ночь перед Красноярском...

Тускло светила картушка компаса. Чуть покачивался взад-вперед у штурвала Владимир Питиримович. Я видел, как чувствовал он корабль, неотрывно, каждую секунду. Ступнями, плечами, пальцами, лежавшими на электроштурвале, - и подумал, что такой рейс не менее труден, чем дальний полет, в грозу, в туманах... Казалось, Владимир Питиримович в свои двадцать пять лет плавал по Енисею не четыре года, а все сорок...

"Прошел ты свой Казачинский порог, прошел..."

...В Красноярске мне достался авиабилет в Москву лишь на вечерний рейс, и, пристроив в аэропорту вещи, я вернулся на пароход, с которым меня столько связывало... Вахтенный матрос улыбнулся мне, как старому знакомому.

Едва сойдя с трапа, я услышал заикающийся тенорок, который различил бы в любом гомоне.

– ...Е-если так, уб-бирайся!..
– затем добавил словцо, которым подвыпившие матросы, случается, крестят своих неверных возлюбленных.

Однако Владимир Питиримович был трезв, как стеклышко. Его зоркие голубые глаза побелели от гнева и стали словно бы блеклыми, слепыми; казалось, на них бельма. Он умолк, заметив меня; прошло еще немало времени, пока мы разговорились.

– ...Хочет сойти на берег, - с возмущением объяснил он.
– Да жена! Пробыть рейс в городе... Двенадцать дней! Ага!.. В прошлом году полнавигации не плавала, болела, то, се... И теперь начинается.
– Он замолк, наморщил и нос, и лоб, как всегда, когда мучительно думал. Но, похоже, ничего не придумал: - Вышла за моряка, так неси свой крест!.. Я же иду в каждый рейс!.. И ведь в каждом рейсе такая карусель. Измотаешься, как черт. Одичаешь...

К самому утру штурман и в самом деле едва держался на ногах. И... светился гордостью. Еще бы!

Электрохода в Красноярске не ждали. Даже причала не очистили от случайных судов. Туман непроглядный. Он пришел минута в минуту. Тюремная машина, правда, была на месте. На всякий случай. Санитарную пришлось ждать...

Владимир Питиримович руководил выгрузкой, даже слов не произносил, достаточно было жеста... А ее рейс? Отсырелые счета кастелянши, мятые простыни, учет, все ли пассажиры заплатили по рублю за постель или опять надо добавлять свои... Да вот, аптечкой ведает...

И я снова увидел, как наяву, ночь без звезд. Туман. И темный силуэт штурмана, который слился с судном. Ощущал его, как свое тело.

И так же, как судно, видел он, ощущал, в кромешной тьме, по памяти, Енисей. Чутко, со всеми его опасными отмелями, острыми камнями, водоворотами...

Что ж это?.. Душевная слепота? Домострой? Мужской эгоизм?..

Любовь, как стальной буксирный трос, в момент натяжения оборвись хоть одна нитка и...

Мое молчание насторожило Владимира Питиримовича, и он вскричал мальчишеским фальцетом:

– Вы думаете, отпустить боюсь?! Держу у ноги, как лайку? Ага?.. Оздоровиться ей надо, пока не поздно! Второй год плаваем - ребятенка нет!.. Засохнет она - в обнимку со своими Цезарями Кай... как их там?!.

Помолчав и наморщив лоб, он понесся вдруг, точно его подхватило енисейскими водокрутами:

– На танцульки ей захотелось! С мальчиками! Ага? Отец жену на плоты брал, месяцами плавал, и ничего...
– Он шумел долго, глядя на меня округленными глазами, мол, ну, ревнивый я, как дьявол ревнивый, ну и что?!