– Все! Казачинский порог прошли.
– И, почудилось, подмигнул мне: Казаки нам более не помеха...

Тут и сгустился туман. Почти под самым Красноярском.

Владимир Питиримович сменился. На вахту встал капитан, грузный, старый, багроволицый.

Склонился над локатором, горбясь и широко расставив ноги в коротких бурках. Как в качку.

Навалилась ночь, сырая и душная, тем более внезапная, что за спиной остался нескончаемый полярный день.

Бакены, как светлячки. Различались лишь тогда, когда электроход проходил мимо них. А вот совсем погасли. Пропали.

– Батареи сели, - хрипло пояснил капитан.
– Вот они и "тусклят"... Техника!

Ночь беззвездная. Туман сгустил темноту. Выходивший из рубки словно растворялся. Лишь картушка компаса желтовато подсвечивала скуластое озабоченное лицо бурята-рулевого.

– Встанем?
– сказал капитан словно про себя.
– Вздохнув, решил: Встанем!..
– Но тут в дверь рубки постучали; не дожидаясь разрешения, в рубку ворвались двое матросов. Всклокоченные, у одного разбита губа. Дышат так, будто пароход по берегу догоняли.

– Солдата порезали!
– прокричал один из них, с повязкой вахтенного.

Капитан повернулся к нему безмолвно.

– Урки, - тише продолжал вахтенный, переведя дух.
– Урки пырнули. Говорят, тот, у которого на груди надпись: "Аккорд еще звучит..."

– Повязали его?
– деловито осведомился капитан.

– Всех повязали!
– снова вскрикнул вахтенный, дотрагиваясь до разбитой губы.
– Четверых. В Красноярске разберутся, кто да что!

– Водки нажрались, - заключил капитан, ни к кому не обращаясь. Сколько бумаг исписал: не продавать на пароходах!..
– Обронил без интереса: - Солдат-то что встрял?

– Говорят, он из лагерной охраны. Эмвэдэшник. Его в карты проиграли!..

Заглянула Нина в незастегнутом, широченном, видно, не своем, форменном кителе, попросила послать в Красноярск телеграмму, чтоб санитарная машина ждала в порту, сказала, жгут нужен, бинты, спирт. Солдат еще при пульсе...

– Э-эх!
– досадливо просипел кто-то за спиной матроса, кажется, боцман.
– Врежемся, сами сядем. На одну скамеечку...

Капитан пробасил в темноту:

– Разбудить второго штурмана!

Я прислушивался к топоту бегущих и думал, поеживаясь, о том, что мне открылось. Вспомнилась невольно сырая смолистая пристань в Дудинке и, в туче комарья, девчушка в желтом праздничном платке и переломленная старуха, которая крестила отходивший пароход...

Владимир Питиримович прибежал тотчас, видно, еще не ложился. Молча встал у штурвала, вместо матроса-рулевого, которого отправили на нос корабля.

Где-то впереди послышались в сыром тумане два прерывистых гудка: "Стою в тумане!"

Владимир Питиримович кивнул матросу, тот выскочил из рубки, и над Енисеем прозвучали требовательно, гордо, почти торжествующе три протяжных: "Иду в тумане!.."

И так все время. Два нервных или унылых. Три властных в ответ. Проплывали один за другим тусклые бакены. Владимир Питиримович, подавшись вперед, чаще всего восклицал первым:

– В-вижу белый!.. В-вижу красный!.. Вон, за темным мыском!..

Слева, на берегу, загорелись сильные, буравящие ночь огни. Похоже, прожектора.

– Ну вот, теперь легче!
– вырвалось у меня.

– Тяжелее!
– мрачно ответил Владимир Питиримович. В самом деле, теперь даже он не всегда мог различить блеклые огни бакенов, словно пригашенные прожекторами.

Далеко разносятся звуки сырой ночью. Где-то проревела сирена "скорой помощи", тоненький луч, перегнав нас, ускользал в сторону Красноярска. Звуки сирены удалялись, но слышались еще долго-долго...

– Что тут?
– спросил я.

Капитан пробурчал неохотно:

– Могу только сказать, что к этому берегу нельзя приставать...

Я вышел из рубки, чтобы вглядеться пристальнее. Внизу мерз кто-то, у поручней. Смотрел на прожектора, попыхивая цигаркой.

– Что тут?
– заинтересованно спросил я.

– А... девятка, малый, девятка... Кака "девятка"? Поработаешь полгода, жена на развод подаст...
– Помолчал, почмокал цигаркой. Железногорск-город, слыхал? На карте нет, а весь Енисей знает. Говорят, поболе самого Красноярска. И в магазинах все есть. Ей-бо, не вру!.. Раньше, слыхал, тут зэки доживали. Кого по приговору в расход. А кого, может, без приговора... Смертники. Охрана, значит, менялась каждые пять минут, ну, а они... потом, не думай, лечили. По науке... Из нашей деревни тут парень служил на действительной, ныне тоже лечится... Бандит-от, который по приговору, он согласие давал в шахте работать, протянуть еще сколько-то... А солдата нешто спрашивают... Нет, теперь тут вольные. Бо-ольшие деньги платят. Вольному воля...