– Бога ради, простите меня, - сказала миссис Матара, когда он открыл дверь.

Атридж нехотя пригласил ее войти, и она, зная расположение комнат, поскольку жила в точно такой же квартире, сразу же направилась в гостиную.

– Ужасно не хотелось вас утруждать, только я... я на самом деле ума не приложу, к кому обратиться.

Говорила она торопливо, возбужденно, и он, вздыхая, пошел за ней, решив, что, как только услышит, в чем дело, напомнит ей про дворника, Чемберлена - его для того и держат, чтобы помогал жильцам. Судя по всему, это одна из тех дамочек, которые только и делают, что без конца досаждают соседям. Как это он ее сразу не раскусил, еще при встречах в лифте?

По возрасту, подумал Атридж, она приблизительно его ровесница, маленькая, худенькая, брюнетка, хотя кто ее знает - волосы явно крашеные. Видимо - еврейка, решил он, тогда и экспансивность понятна; да и черты лица явно еврейские, и фамилия иностранная. У ее мужа - они тоже сталкивались в лифте - подслеповатые глаза; скорее всего, сказал себе Атридж, какой-нибудь портной. Выходцы из Австрии, рискнул он предположить, а может быть, из Польши. По-английски, правда, она говорит бегло, но акцент все же чувствуется. Нет, людишки явно не первый сорт, так ведь евреи редко бывают благородных кровей. Его бывшая жена, к примеру.

Миссис Матара присела на краешек кресла, за которое пятнадцать лет назад он отдал девяносто гиней. Тоже несомненный шератон - высокая спинка, изящные подлокотники, инкрустированные орехом. Кресло, конечно, было перетянуто и обито новой материей - полоска четырех разных оттенков розового.

– У меня в квартире, - сказала она, - произошла страшная, чудовищная вещь.

Видно, погас свет. Не закрывается кран. Засорился мусоропровод. А какую суету подняла его бывшая жена, когда во время медового месяца по собственной глупости сломала электрические бигуди. Ну и вид у нее был с этими пластмассовыми штуковинами в волосах! Сплошной восторг!

– Я на самом деле ничего не умею чинить, - сказал он.
– Для этого, знаете ли, у нас есть Чемберлен.

Она покачала головой. Маленькая, словно птичка, вроде перепелки или хилого воробья. Вот-вот, воробышек, еврейский воробышек, подумал он, довольный своим сравнением. В пальчиках зажат маленький платок. Она подняла его к лицу, промокнула глаза, сначала один, потом другой, и вдруг сказала, что у нее в квартире умер человек.

– О господи!

– Ужасно!
– запричитала она.
– Боже, до чего ужасно!

Он налил ей бренди из георгианского графина, который три года назад подарила ему к рождеству миссис Харкот-Иген. Она подарила тогда два графина - в знак признательности за его, как она выразилась, доброту во время их поездки на Сицилию. Щедрый дар, если учесть, что графины - фамильная ценность, а он ничего такого и не сделал, разве что читал вслух "Нортенгерское аббатство" Джейн Остен, когда у нее расстроился желудок.

Умер явно не мистер Матара, подумал Атридж. Какая же женщина скажет про мужа "человек"? Видимо, со стремянки свалился мойщик окон. Атридж ясно представил себе эту стремянку, а на полу под ней - скорченное тело в белом халате. Даже увидел внутренним взором, как миссис Матара наклоняется, чтобы проверить, жив ли мойщик.

– Выпейте-ка, - сказал он и сунул ей в правую руку бокал, молясь, чтобы она его не уронила.

Миссис Матара и не думала его ронять. Выпив бренди, она, к удивлению Атриджа, протянула бокал, требуя добавки.

– Если бы вы только согласились!
– воскликнула она, и он, наливая вторую порцию, понял, что, задумавшись о Сицилии и графинах, не слышал, как она о чем-то попросила.
– Вы можете сказать, что он ваш приятель.

Этот человек, продолжала она, умер от сердечного приступа. Труп в ее квартире грозит большими неприятностями. У них был роман, который начался пять лет назад. И пошли подробности: они познакомились на вечеринке у каких-то Мортонов, а он женат, и какой смысл причинять его супруге боль, да и ее собственного мужа не стоит расстраивать, незачем ему все это знать. Она встала и направилась к графину. Этот человек, добавила она, умер в той самой кровати, где они спят с мужем.

– Я бы не пришла к вам - видит бог, никогда бы не пришла, но ведь отчаянное положение.
– Голос у нее сделался визгливым. Вот-вот сорвется в истерике. Щеки на скулах от бренди закраснелись. Из глаз полились слезы, но она их больше не вытирала. Они катились и катились по красным пятнам на щеках, размазывая тушь для ресниц и пудру.
– Я просидела рядом с ним целую вечность, - сказала она, - так мне, во всяком случае, показалось. Сидела и смотрела на него. Мы оба были совсем голые.

– О господи!

– Но я ничего не чувствовала. Я ведь его не любила. Только и думала надо же такому случиться!

Атридж решил, что и ему пора глотнуть бренди. До чего же миссис Матара похожа на его бывшую жену - и даже не тем, что еврейка, не своей бесцеремонностью, а тем, что эдак спокойненько упомянула: были, мол, в чем мать родила. Во

время медового месяца в Сиене жена разгуливала по спальне нагишом. "Твоя беда, - говорила она, - что обнаженные тебе по душе только на картинах".

– Вы можете сказать, что он ваш приятель, - повторила миссис Матара. Она хотела, чтобы он поднялся с ней в ее квартиру и помог одеть мертвеца. А потом (во имя человеколюбия) они перенесут его куда-нибудь в другое место.