– Но ведь для Иосифа выписывают эмигрантские издания.

– Это для Иосифа.

– Действительно. О деревне знаю только понаслышке, а вот об индустриализации осведомлен по роду службы. И не только об индустриализации. Недавно уехал Иона Якир,у него здесь были дела.

– Это невозможно!

– Все возможно. Мы здесь закупаем оборудование. Например, для производства артиллерийских систем, вербуем квалифицированных рабочих и инженеров. В основном, это члены компартии, потерявшие работу из-за кризиса. И нам хорошо и Германии, потому что утишает здесь классовую борьбу. Но дело в том, что часто эти люди возвращаются назад и возвращаются совсем с другими настроениями - они разочаровываются в социализме. Многие уходят из партии, потому что видели, как эксплуатируют русских рабочих. Мы реквизируем хлеб и продаем его за границу, на эту валюту закупаем оборудование. По сути мы помогаем националистам придти к власти, к тому же Коминтерн запрещает коммунистам объединиться с социал-демократами. Мы тайно потворствует многим нарушениям Версальского договора. Это в нашей политике в отношении Германии, что же касается наших внутренних дел, то Иосиф не хочет понять, что в историческом процессе экономика и политика как причина и следствие все время меняются местами. Если он будет сохранять политический режим нетерпимости, то индустриализация и колхозное строительство дадут не те результаты, которые ожидаются. Совсем не те, возможно, даже противоположные.

– Но мне один человек сказал, что война Советского союза и Германии неизбежна, что это вопрос времени.

– Неглупый человек. Он чех?

– Да.

– Чехи боятся за Судеты. Правильно боятся. Ну ладно. Ты похорошела, помолодела. С каким настроением возвращаешься?

– Мне будет одиноко без вас с Женей и без Алеши с Марусей.

– Как у вас сейчас отношения?

– Если веду себя тихо, ни во что не вмешиваюсь, то и отношения ровные. Да, забыла тебя поблагодарить за деньги, что перевел на мое имя. Они нам с папой очень помогли в Ленинграде.

– Ерунда. Не стоит благодарности.

– Совсем не ерунда. Сумма большая, ты от семьи оторвал. Женя знает?

– Женя тебя любит. Не убегай больше, не дразни Иосифа.

– Ты спросил о настроении. В Москве без вас мне одиноко. Помнишь, когда мне было лет шесть, маму неожиданно увезли в больницу, и мы остались одни?

Ты - за хозяина. Мыл полы, читал мне книги... Вот ощущения сиротства такое же. Только нет тебя, поэтому... страх. Мне страшно туда возвращаться, Павлуша. Это возникло здесь. Наша жизнь отсюда представляется темным хаосом.

– Если бы хаос, нет, Надюша, там наступает порядок. Железный порядок казармы, или точнее - семинарии, труд и молитвы.

Молчание.

Павел встал, подошел к ней, погладил по голове.

– Милая моя сестренка, не бойся. Ты не должна бояться.

– Он присел на подлокотник её кресла обнял:

– Иосиф тебя любит... дорожит тобой, не убегай от него, это его ожесточает.

– Но если иногда невыносимо... Он унижает меня, заставляет ревновать, не занимается детьми.

– Надя, о чем ты говоришь! Опомнись!
– он резко встал, вернулся в кресло, вынул из ящичка изящного столика темную папиросу, закурил. Она вдруг увидела, как он красив: породистая голова с выпуклым затылком, высокий лоб, смуглая кожа.

– Извини. Но мне странно это слышать. Какая ревность, причем тут ревность, ты - член партии с восемнадцатого года, с твоим умом, достоинством, прямым характером, ты не можешь обабиться. Через два года ты станешь квалифицированным специалистом, самостоятельным человеком. Ты не должна быть приложением, нарядной куклой, новой буржуазкой вроде Маруси, ты - другая. Вспомни, на каких идеалах мы выросли, девочкой ты уже помогала революции. Кроме тебя Иосифу никто не скажет правды. Его окружение - свора льстецов, он не знает истинного положения вещей, они манипулируют им в своих интересах, используют его подозрительность. Ты должна открыть ему глаза, должна общаться с честными коммунистами, а не только с разжиревшим ближним кругом.

"Идите пить чай!" - крикнула из столовой Женя.

– Научилась у Аллилуевых, - усмехнулся Павел.
– Культ чаепития.

– Не самый плохой культ, - Надежда протянула брату руку, чтоб помог подняться из глубокого кресла.
– Вспомни, что бы ни происходило февральская, октябрьская - мама вечером накрывала чай, кто знает, может, этим и сохранила семью.

– Не будем преувеличивать, когда мама накрывала, а когда и папа.

Каждый вечер для нее или "на нее" Павел и Женя приглашали гостей. Из приятных, кроме Финкелей, запомнился немецкий журналист, внук бывшего владельца фабрики "Эйнем", из неприятных - тоже журналист - скользкий и умный Исай Лежнев. При нем Павел и Женя держались очень светски, говорили осторожно, перед его приходом Павел сообщил, что Иосиф очень благоволит этому человеку. Так и сказал "этому человеку".

Днем водили гулять детей в парк к озеру, и однажды ей почудилось, что на скамейке сидит Эрих. Она испытала такое волнение, что, убедившись в своей ошибке, не могла понять, чего в этом волнении было больше - радости или смятения.

Она думала о нем часто, прикидывала, понравились бы ему Павел и Женя и понравился бы он им. Раза два перечитала его сумбурное письмо и, наконец, поняла, что в их странных отношениях они более всего не доверяли себе.

"И слава Богу, миновало, а ведь могла натворить непоправимое".

В последний раз перечитала письмо на скамейке у замка Шарлоттенбург в день перед отъездом.

Погода была странной - воздух насыщен легким водяным паром и огромные окна замка, где рано зажгли свет, тепло светились.

Женя и дети кормили ручных белок орешками, которые продавали тут же на лотке. А она вдруг очень спокойно подумала, что все это - золотые окна, и смех детей, и колыхание пара в дебрях нарочито живописного кустарника, все это для нее в последний раз. Все это остается здесь без нее, и письмо Эриха должно остаться здесь, дело не в осторожности, просто оно принадлежит этому миру, как и тот, кто его написал. Только этому. Она медленно порвала письмо, встала и отнесла клочки в урну. Когда уходили из парка, Женя почему-то оглянулась несколько раз, а потом сказала как-то слишком спокойно: