– ... болезнь сменовеховцев видна и в том, что они к нашей революции применяют старую мерку Великой французской... и не всегда ломка старых общественных отношений ведет к истощению производительных сил, все дело в методах ломки... история показывает, что борьба против победившего класса постепенно затихает... деревня ... аргументум бакулини*... твердозаданцы...

Кто-то подбросил в костер поленья, стало почти жарко. Она боялась пошевелиться, не хотелось будить мальчиков, да и тепло их согревало так сладко. Ей почудилось раздражение в голосе Иосифа, она подняла глаза от огня. Иосиф раскуривал трубку в темноте дышала крошечная алая точка.

Рютин с новым поленом шел к костру. Точка колебалась, дергалась. "О Господи, опять это вернулось! Значит Эрих меня не вылечил, - успела подумать она. Точка вдруг двинулась с бешеной скоростью, настигла затылок Мартемьяна Никитича, и он упал лицом в костер.

Запах щелока.

– Надежда Сергеевна! Что с вами?
– он наклонился к ней, спросил негромко.
– Вам что-то приснилось?

– Да, да. Я задремала. Пора. И детей надо укладывать. Хотите чаю?

– Хотим, хотим, - откликнулся Иосиф.
– Накрой на веранде.

– Интересный парень. Очень интересный.

– Да, мне он тоже понравился, - пробормотала она сонно.

*доказательство силы

– А вот это не выйдет. За вами должок. До чего же ты красива голая, он откинул одеяло.

Как всегда потом его тянуло курить. Это были лучшие минуты: он курил, и они говорили обо всем: о его делах, о близких, о детях.

– Один гость уезжает, другой приезжает, - сказал он, чуть шепелявя. Разжигал потухшую трубку.

– Кто приезжает?

– Лаврентий.

– О нет!
– она резко села, натянула на грудь простыню.
– Зачем он здесь? Нам так хорошо. А он чужой, неприятный человек. Он - отвратительный человек. Этот жабий взгляд, потные ладони, мокрые губы...

– У нас, наверное, тоже есть неприятные черты внешности, - миролюбиво сказал Иосиф.

– Надеюсь, что все-таки мы не такие мерзкие. Но ты прав, дело не во внешности, дело в том, что он мерзкий человек.

– В чем дело? Приведи факты. Ты меня не убеждаешь, я не вижу фактов.

– А я не знаю, какие факты тебе нужны. Я вижу, что он негодяй. Я не сяду с ним за стол!

– Тогда убирайся вон! Это мой товарищ. Он хороший чекист, он помог нам в Грузии предусмотреть восстание мингрельцев, я ему верю. Факты, факты мне надо.

– Как же ты слеп! Он приползает припасть к стопам, неискренний, фальшивый человек. Я же не говорю такого о Володе Полонском или об этом сегодняшнем - Рютине. Он - хороший человек, он - искренний человек, это сразу видно.

Он вдруг резко наклонился к ней и, дымя трубкой прямо в лицо, посмотрел прищурившись:

– Значит, не сядешь с ним за один стол?

– Не сяду!

– Тогда убирайся!

– Сам убирайся! Я тебе не собачка, чтоб свистнул - прибежала, пнул убежала.

Он вынул трубку изо рта, помолчал, глядя куда-то ей в переносицу, потом очень тихо и очень медленно.

– Ты не собака, ты - хуже. Ты - идиотка. Этот твой Рютин контрреволюционная нечисть. Тварь! Его надо разоружить до конца. Я его уничтожу, пыли от него не останется. Он сгниет еще дальше, чем его Балаганск.
– И вдруг заорал: - Поняла, дура!

– Ты сошел с ума! Ведь ты его разве что не обнимал!
– она стала отползать на край кровати.
– Господи, какой ужас!

– Я же сказал, что ты дура-баба, - он снова говорил тихо.
– Ни хера ни в чем не слышишь. Его за яйца подвесить надо, теоретика ебаного. Аргументум бакулини, я ему покажу аргументум.

Она встала с постели, волоча простыню, подошла к окну. Огромное черное небо с огромными звездами надвинулось на нее.

– "Вы мне жалки звезды-горемыки", - вспомнились стихи, что читал там в другом мире, в другой жизни, другой человек.
– "Вы не знаете любви и ввек не знали", - вдруг громко сказала она.
– Любви, тоски - какая разница! Никакой! Обнять - убить, убить - обнять, какая разница?
– она обернулась к мужу.
– Ты не знаешь, какая разница? Она есть? Тогда расскажи мне о ней, мне дуре-бабе. Расскажи, почему я видела ребенка под платформой и людей в теплушках, кто они? Куда их везут? В Балаганск, в Нарым, в Туруханск, в Вологду, куда там еще тебя высылали? Тебе там понравилось? Ведь, правда, понравилось, у тебя там была Лида, и Поля и еще кто-то? Почему же ты убегал? Расскажи!

– Прекрати истерику.

– А это не истерика. Давай поговорим. Ты так смешно рассказываешь о своем житье-бытье ссыльного, расскажи еще что-нибудь забавное на сон грядущий, чтобы я не думала о тех людях и о том ребенке, им ведь будет хорошо, весело, правда? Вы ведь с Лаврентием позаботитесь, чтоб им было весело, как Каллистрату Гогуа в Суздальском политизоляторе?

– Завела шарманку. Все в одну кучу, - он встал, очень осторожно подошел к ней, и вдруг одним рывком обнял, схватил, как птицелов птицу. Ну хватит, хватит, девочка! Выпили, наговорили лишнего, ты - ревнивая, я вспыльчивый, давай спать или не спать. Тебе нравятся звезды, смотри на них, пока я буду делать свое черное дело, - он повернул ее спиной к себе. Тихо, тихо... смотри на звезды. Вот так. Упрись в подоконник и смотри, я мешать не буду, только прогнись чуть-чуть.