— Эд, ты знаешь почти всех, кто окружал Терри. Как ты считаешь, у него было много врагов?

— Врагов? — Он замер, держа в руке кисть, которая на этот раз отливала серо-перламутровым цветом, и уставился в потолок. Нахмурившись, он переспросил:

— Вы имеете в виду тех, кто хотел его убить?

— Не обязательно. Скажем так, кто имел на него зуб или по какой-то причине недолюбливал.

— Хм. — Он пожал плечами, нахмурился, глядя на этот раз на картину, и сказал:

— Ну, Джек Паркер, например. Наверное, его можно отнести к врагам Терри. — Он поглядел на меня. — Не то чтобы он замышлял убить Терри, нет, конечно, — добавил он. — Просто Джек косился на Терри. Недолюбливал его.

— По вполне понятной причине, — вмешалась миссис Риган. — Вот они, молодые, мечутся туда-сюда, сами не знают, чего хотят.

Я обратился к сыну:

— Про Джека Паркера я уже слышал. Кто-нибудь еще? Он провел по холсту серой кистью, нахмурившись, посмотрел на то, что получилось, не переставая хмуриться, перевел взгляд на палитру и в конце концов покачал головой.

— Терри был парнем компанейским, он почти со всеми ладил. Даже с мамой, — добавил он, усмехнувшись.

Его мать тоже выдавила из себя снисходительную улыбку и сказала:

— Просто я тут всем как матушка, мистер Тобин. Знаете, как это бывает.

Я знал, что ей хотелось бы выступать в этой роли, хотя и был без понятия, насколько желаемое выдается за действительное. И также не имел представления, о чем еще их можно спросить. Они были настолько увлечены своими собственными полуфантастическими планами, что вряд ли кто-то третий мог надолго привлечь их внимание.

Повинуясь внезапному импульсу, я задал Эду Ригану вопрос:

— А с Вики Оппенгейм ты знаком? Как я и ожидал, ответила мамаша:

— Ну вот, еще одна! Подумать только, что могло бы получиться из этой девчонки, при желании, конечно, а она разменивает себя по мелочам. Вот кому давно уже пора побеседовать с епископом Джонсоном.

— Дня не проходит, — объяснил мне Эд Риган, — чтобы мамочка не превозносила епископа Джонсона до небес.

— Он — истинный святой, — заявила его мать. — Помните, что он вам сказал, молодой человек. Я поднялся на ноги со словами:

— Что ж, спасибо, что уделили мне внимание. Очень вам благодарен.

— Мы к вашим услугам, — сказал сын. — Робин нам нравится, правда, мама?

— Конечно. Очень милая малышка. Откровенно говоря, мистер Тобин, я считаю, что правда на вашей стороне. Эта девушка просто не могла таким образом никого убить.

— Я тоже так думаю, — сказал я и двинулся к двери. — Еще раз спасибо. Нет, не надо, — остановил я юношу, который шагнул было в сторону от мольберта. — Я сам найду выход, а ты продолжай работать. У тебя здорово получается.

— Вы так считаете? — Он окинул картину любовным взглядом.

Снова пройдя по темному коридору, я вышел из квартиры и спустился по лестнице. Внизу, на первом этаже, эти шалопаи все еще царапали по стене бутылочным осколком, терпеливо и с хихиканьем выводя какое-то длинное и, без сомнения, нецензурное изречение по-испански. Подняв на меня глаза, когда я оказался на первой снизу лестничной площадке, они изменились в лицах, увидев что-то у меня над головой. Я поглядел наверх. Прямо по центру лестничного пролета стремительно падало вниз что-то черное. Ступеньки на нижнем этаже были шире, чем те, что наверху, и поэтому, держась за перила, я оказывался прямо под этим предметом.

Я отскочил в сторону и, поскользнувшись на выложенной плиткой ступени, упал, услышав, как что-то тяжелое, просвистев в воздухе, с грохотом упало у меня за спиной, а через секунду до меня донесся мгновенно оборвавшийся вопль. Я покатился вниз, по лестнице, больно прикладываясь спиной и боками, и пересчитал несколько ступеней прежде, чем сумел наконец остановиться, сесть и оглядеться по сторонам.

Внизу один из мальчишек стоял прижавшись к стене, с посеревшим лицом. Другой лежал навзничь у нижней ступеньки, придавленный большой черной металлической коробкой.

Из-под коробки по полу растекались струйки бордовой жидкости.

Оставшегося в живых мальчика начало рвать.

На первом этаже для полиции освободили квартиру, где меня и допрашивал грузный утомленный сержант с красным лицом и воспаленными глазами.

— Я прочесал всю лестницу до самой крыши, — объяснил я ему, — но конечно же пока я туда добирался, он уже исчез. Чердак был открыт, но когда я выбрался на крышу, то никого не увидел.