– Есть.

Боб навел ствол на правый глаз Ахилла и спустил курок. Глаз схлопнулся от вихревого следа влетевшей между веками пули и от уничтожения самого глазного яблока, голова дернулась от удара вошедшей, но не вышедшей пули.

Ахилл рухнул и растянулся на полу. Замертво.

Это не вернуло к жизни ни Проныру, ни сестру Карлотту, ни всех тех, кого он убил. Страны мира не стали прежними, какими были до того, как Ахилл сделал из них строительные блоки, разрывая и складывая по своему усмотрению. Это не закончило войны, которые он начал. Бобу не легче. Нет радости в мести, и очень мало ее – в справедливости.

Но уж что есть: Ахилл больше не будет убивать.

Трудно требовать большего от пистолетика двадцать второго калибра.

Петра летела коммерческим рейсом на заказанном месте, по собственному паспорту, под собственным именем.

Дамаск ликовал, потому что был теперь столицей мусульманского мира, объединившегося впервые за две без малого тысячи лет. Лидеры суннитов и шиитов объявляли о признании Халифа, а центром всего был Дамаск.

Но Петру радовало другое. Частично ребенок, созревающий у нее внутри, изменения, которые уже произошли в ее теле. Частично облегчение от снятия смертного приговора, который наложил на нее Ахилл давным-давно.

Но в основном это было головокружительное чувство: быть на краю полного поражения – и победить. Волна этой радости захлестывала Петру, когда она шла по проходу самолета, и колени подкосились. Она чуть не упала.

Шедший сзади человек придержал ее за локоть и помог выпрямиться.

– Вам нехорошо? – спросил он.

– Нет, я просто немного беременна, – ответила она.

– Вам тогда надо подождать падать.

Она засмеялась и поблагодарила, потом закинула сумку на багажную полку над головой – спасибо, не надо, сама справлюсь – и села на свое место.

С одной стороны, грустно было лететь одной, без мужа.

С другой стороны, весело было лететь домой, к нему.

Он встретил ее в аэропорту и приветствовал могучим объятием. Какие у него длинные руки. Он за эти несколько дней еще вырос?

Об этом ей думать не хотелось.

– Я слышала, ты спас мир, – сказала она, когда Боб ее отпустил.

– Не верь ты этим слухам.

– Мой герой.

– Я предпочел бы быть твоим любовником.

– Мой гигант.

В ответ он снова ее обнял и откинулся назад, оторвав Петру от земли. Она засмеялась, а он закружил ее вокруг себя, как ребенка.

Так делал ее отец, когда она была маленькой.

Так Боб никогда не сделает с их детьми.

– Отчего ты плачешь?

– Я не плачу, – ответила Петра, – просто у меня слезы на глазах. И вовсе я не плачу, это от радости, что я тебя вижу.

– Ты рада оказаться там, где деревья растут сами по себе, без искусственного орошения.

Через несколько минут они вышли из аэропорта, и выяснилось, что Боб прав, она действительно была рада оказаться не в пустыне. За годы, проведенные в Риберао, Петра поняла, что ее притягивает пышная природа. Ей надо было, чтобы земля вокруг жила, чтобы все зеленело, фотосинтез вершился прямо на глазах у всех без всякого стеснения. Растения едят солнце и пьют дождь.

– Хорошо дома, – сказала Петра.

– И я теперь тоже дома, – ответил Боб.

– Ты же здесь уже был.

– Да, но тебя здесь не было.

Она вздохнула и прильнула к нему на секунду.

Потом они сели в первое же такси.

Конечно, они поехали в комплекс Гегемонии, но не в свой дом – если только они еще могли считать его своим, поскольку отдали его, когда уволились со службы тогда, на Филиппинах, – но прямо в офис Гегемона.

Питер ждал их там, и с ним Графф и старшие Виггины. Объятия сменялись поцелуями, рукопожатиями и снова объятиями.

Питер рассказал Петре, что случилось в космосе. Потом Петру заставили рассказать о Дамаске, хотя она говорила, что ничего там особенного – просто город счастлив победой.

– Война еще не окончена, – заметил Питер.

– Зато они счастливы мусульманским единством, – ответила Петра.

– А дальше, – предположил Графф, – снова объединятся христиане и иудеи. В конце концов, единственное, в чем они расходятся – это вопрос об Иисусе.

– Неплохо будет, – сказала Тереза, – если в мире будет меньше расколов.