Однако замечу – она крепкий орешек. Вы поглядите на нее. Она хорошо пережила утренние часы. Конечности ее не утратили гибкости, и хотя дышит она со сбоями, но уже увереннее глотает питье. Нам остается лишь молится. – Монахиня поправила край повязки, перетягивающей грудь раненой. – Осмелюсь ли узнать, кто моя подопечная?

Мать Стефания какое-то время молчала. Глядела на монахиню странным взором.

– Удивительные вещи я прочла в послании досточтимого епископа Шартрского. Эта женщина… она дочь Эда Робертина – да пребудет душа его в мире. А кроме того, она такая же грешница, как и вы.

У Геновевы чуть шевельнулись тонкие брови. Но губы только плотнее сжались. Но когда аббатиса вышла, поглядела на Эмму с явным участием.

– Дочь Эда… да к тому же возлюбленная норманна. Неисповедимы пути господни…

Два следующих дня Эмма страдала от жесточайшей лихорадки, в полубессознательном состоянии боролась за жизнь. Она то горела, как в огне, то стучала зубами, будто от стужи зимней ночи. Она порой приоткрывала глаза, различала яркие блики огня. Геновева специально пожарче распалила пламя в очаге, придвинула поближе ложе больной.

Эмма бредила. И Геновева невольно прислушивалась к ее бессвязным речам. Имя покорителя Нормандии мелькало в них непрестанно. И монахиня поняла, кем является ее подопечная. Слухи о странном браке Роллона Нормандского и христианки из Байе доходили и в их глушь. Графиня Байе… и дочь Эда.

Геновева не улавливала связи, хотя хорошо помнила события тех лет. Отворачиваясь, молча толкла в деревянной ступке снадобья. Намазывала полученной смесью бинты, перевязывала.

На четвертый день лихорадочный бред больной сменился глубоким сном, и монахиня позволила себе поспать на шкуре у постели. А когда проснулась, то увидела, что девушка лежит, открыв глаза, всматривается в окружающее. Удивительные были у нее глаза. Огромные, темно-карие, ланьи. И такие живые, блестящие, что все лицо осветилось каким-то особым нежным сиянием. Очень красивая женщина!

Монахиня словно заново увидела ее. Точеный тонкий нос, нежные очертания шеи и подбородка. Кожа у нее была такая нежная и чистая, что женщина казалась прекрасной, несмотря на свою крайнюю бледность.

– Где я? – спросила Эмма.

В памяти еще остались дымные своды хижины, Эбль Пуатье и его настойчивые руки, ужас от встречи с Рагнаром.

– Ты в аббатстве Святой Магдалины, – ответила монахиня. – Тебя привезли сюда без чувств несколько дней назад. И скажу честно – я не надеялась, что ты выживешь.

Эмма чуть нахмурилась. Сказала убежденно:

– Я должна выжить. Мне столько предстоит еще сделать.

Эти слова понравились Геновеве. В них была воля и решительность. Да, определенно эта женщина не умрет.

Через три недели она уже могла полусидеть на кровати, опираясь на взбитое изголовье. Прислушивалась к звукам, долетавшим в открытое окошко. Гулкие удары колокола замирали в час послеполуденной молитвы к Божьей Матери. Слышалось пение кос на лугу, скрежет точильных брусков и перекликавшиеся голоса. Под ветром шелестела листва, позвякивал колокольчик на шее еще не отправленной на выгон телки.

Услышав, как стукнула дверь, Эмма оглянулась. Вошла сестра Геновева с корзиной, полной трав, какие она всегда собирала в это сухое послеобеденное время. Встретившись взглядом со своей подопечной, улыбнулась. Придвинув столик, стала раскладывать травы, собирая в пучки.

– Крестьяне так стремятся собрать побольше клевера на корм скоту, что мне еле удается набрать его для своих целей. А клевер – мой любимец. Он и при бронхите хорош, и лихорадку лечит, и годится как мочегонное. А вот мать-и-мачеха. Очень хороша при болезнях горла и десен. А из дягиля мы изготовляем прекрасные наливки – я дам тебе попробовать. А вот эти желтоватые цветы, к моему стыду, мне не ведомы от чего. Но я все равно собираю их в ольшанике на дальнем склоне. Но сколько я ни заваривала их или настаивала на пиве и на меду – так и не познала их действия.

Эмма бросила мимолетный взгляд на растения. Сказала:

– Лапчатка гусиная. Я знаю, ее отвар пьют при болях в почках. И от судорог хороша. Можно и есть, добавить в салат.

Геновева подняла брови, кивнула, довольно улыбаясь. Она уже не раз убеждалась в широких познаниях в травах этой женщины. Та как-то говорила, что росла в монастыре, и тамошний лекарь был великим знатоком трав.

– Матушка, – негромко позвала Эмма.

Геновева знала, что та ждет от нее. Вздыхала.

– Нет, дитя мое. Никаких вестей для тебя.

Теперь вздыхала Эмма. Глядела на поблескивающую в солнце паутинку, зацепившуюся за ставень. Было начало сентября. Ее сыну исполнился год. Где-то он? Что с ним? Последний раз она видела его безмятежно спавшим в шатре, когда за ним пришел епископ Франкон, чтобы унести в крипту среди руин старого монастыря в Эрве.

Ее сыночек… Она часто вспоминала о нем, и сердце исходилось болью. Она так соскучилась по своей крошке. Когда-то она вновь прижмет его к груди, ощутит эту приятную тяжесть в руках. Гийом, мальчик… Сколько же преград разделяло их. Расстояние, война и… гнев Ролло. Ибо Эмма знала, что именно это чувство преобладает к ней в сердце мужа.