Так сквозь пелену слез она смутно различила, как из камыша, рассекая туман, появилась лодка. Люди Роберта ставили парус. Роберт что-то говорил о том, что для того, чтобы не напали на след, они поднимутся по Итону до поворота, где ждут люди герцога. А там выедут прямо на дорогу на Шартр. Она еле расслышала название города.

Кто-то прошел мимо.

– Не гляди на нее.

Эмма не сразу поняла, что Роберт имеет в виду Снэфрид. Снэфрид показалась ей совсем старухой под черным капюшоном длинного плаща. Если бы не эти разномастные глаза, ее бы и не узнать.

– Почему она с вами? – сглатывая слезы, спросила Эмма.

– Не придавай ей значения, она тебе не опасна. Она стала христианкой, моей подданной и зависит всецело от моего расположения.

Снэфрид, сгорбившаяся, закутанная в плащ, сидела на корме лодки отвернувшись. Но Эмма была так оглушена болью предстоящей разлуки с сыном, с мужем, что даже старая неприязнь к сопернице не вызывала в ней прежних переживаний. Ее душили рыдания, хотя она и заставила поднять голову. Да, она уедет, она отомстит Ру. Но Гийом… Месть станет карой и для нее, ибо разлучит с сыном.

– Эмма… – Это был Ги. Его глаза были добрыми, сочувствующими. – Все будет хорошо, моя Птичка. Я тебе обещаю…

Она была благодарна ему за эти слова. Ей так необходима была сейчас поддержка, поэтому она приникла к его плечу и плакала, плакала, пока он утешал ее, на руках перенес в лодку. Ей было легче у него на груди. Она боялась оглянуться, ибо знала, что, забыв о своем новом решении, кинется назад, будет рваться, плыть, бежать, нестись домой.

Ее дом был в Нормандии. С сыном и мужем, с друзьями и недругами, которых она оставляла. О, как ей хотелось туда! Она знала, что ей не позволят вернуться. И ради своей безопасности, ради любви Ролло, ради христианской веры, в какой она выросла, ей надо было смириться.

Ги обнимал ее. Она рыдала и смогла оглянуться лишь тогда, когда река свернула, и за туманом стоял уже совсем незнакомый лес.

Когда лодка полностью растворилась в тумане и смолк плеск весел, на противоположном берегу раздвинулись камыши и показался подросток с корзиной в руке. Выпрямился, глядел на реку широко открытыми глазами. За ним появились еще двое – чумазые, полуголые, в дерюге и шкурах.

– Эй, господин Риульф, что это было?

Рядом с ними паж Эммы в своей черной вышитой тунике, с блестящим кинжалом за поясом выглядел, как королевич, хотя и был весь измазан тиной, а в кудрявых волосах торчали репьи и камышовый пух. Сейчас он резко оглянулся к ним. Лицо его вдруг стало злым.

– Клянусь солнцем, Христом и Тором, я прирежу каждого из вас, если он хоть заикнется о том, что видел!

Он бросил свою корзину, резко выхватил кинжал. Глаза их округлились, они стали пятиться, пока не кинулись прочь.

Риульф, позабыв о своих раках, выбрался на берег. Его одежда была мокрой, ноги ныли от долгого сидения в камышах. Он вдруг заплакал. Он уже считал себя воином, и слезы были для него позором. Однако сейчас его никто не видел. И он плакал и плакал, размазывая по щекам грязь и слезы. Потом схватил камень и запустил в сторону уплывшей лодки.

Когда Беренгар выбил меч из рук Ролло, все вокруг ахнули. Беренгар сам застыл, глядя с изумлением на лежащий у его ног знаменитый меч Глитнир. Еще минуту назад он видел его сверкающее острие у своей груди, лица, глаз, горла… Все викинги – воины от рождения, каждый немало времени уделяет упражнению с оружием. Но в конунге, в его левой непобедимой руке, словно жила воля асов. [24] И победить самого непобедимого Ролло!.. Беренгар перевел дыхание и взглянул конунгу прямо в глаза.

– Я доказал свою правоту, Рольв!

Ролло ничего не ответил. Паж Риульф поднял и подал ему меч. Глядел на конунга с собачьей преданностью. Тот же словно ничего не замечал вокруг. Машинально взяв оружие, он отошел прочь. Сел на обломок колонны, опершись руками на рукоять меча. Сидел, сгорбясь, огромный, задумчивый, но излучавший такую угрозу, что никто не осмеливался его потревожить.

К Беренгару подошла заплаканная Сезинанда. Викинг обнял ее, чувствовал, как она дрожит и мелко всхлипывает. Она уже не надеялась, что ее муж останется в живых. Беренгар ласково погладил ее по плечу.

– Все, все. Боги были на моей стороне, ибо я неповинен в том, что случилось.

Когда Беренгар волновался, он забывал, что окрещен. Продолжая глядеть на Ролло, он ждал. Ему необходимо было сообщить ему кое-что. Но он все еще не решался. Эти вспышки гнева и апатии чередовались у Ролло столь стремительно, что нельзя было ожидать, что придет ему в голову в следующий миг.

– Пойди, помоги Франкону с Гийомом, – попросил Беренгар жену.

Епископ со вчерашнего вечера, как показалась ладья Ролло, не желал расставаться с сыном конунга. Хотя он не отпускал его от себя и ранее, еще до исчезновения Эммы. Все знали, что епископ души не чаял в своем крестнике, но теперь он носил его, как щит, не отпускал от себя, даже когда малыш хныкал и вырывался. Франкон понимал, что Гийом – единственная его защита. Ибо он предал Ролло, скрыв, что готовится похищение Эммы. Но он же остался верен, сохранив ему сына. Поэтому даже на пристань приветствовать конунга он вышел, неся младенца на руках.