Это было вчерашним вечером, когда никто еще не опомнился от утреннего исчезновения Эммы. И когда затрубил рог на ладье Ролло, в Эрве началась настоящая паника. Кто поспешил укрыться в лесу, кто кинулся прочь. Уже тогда Франкон выхватил ребенка у переодевавшей его Сезинанды и так, полуголенького, лишь обернутого полами епископской ризы, и вынес его к причалу.

Ролло уже прибыл не в духе. Мрачный, огромный, в развевающемся на ветру черном плаще, сошел на берег.

– Где она? – спросил грозно у осмелившихся встретить повелителя. Но малыш так радостно потянулся к отцу, что на миг суровое выражение в глазах Ролло смягчилось. Он принял сына из рук трясущегося епископа. Подкинул раз, другой. Гийом визжал от восторга, смеялся. Таким оживленным и шумным этот спокойный ребенок бывал лишь с отцом.

В этот миг к Франкону приблизился Бьерн Серебряный Плащ.

– Где огненноглазая, поп? Ролло не на шутку зол на нее, и ей не следует и дальше… Да что случилось, Франкон?

В следующий миг и Ролло заметил, что в Эрве что-то не в порядке. Все еще держа на локте сына, он огляделся.

– Да что, разрази вас гром, здесь происходит?

Франкону только оставалось дивиться тому, как спокойно держал ответ перед конунгом Беренгар. Также спокойно выслушал сообщение и Ролло. Но затуманенный, словно ушедший вглубь себя, взгляд Ролло, какой заметил Франкон, принимая из его рук Гийома, не предвещал ничего хорошего. Он спрашивал, слушал, но невидимая угроза, которую излучал Ролло, действовала на всех. Внешне он держался спокойно, все спрашивал, спрашивал.

Для самого Франкона краткий допрос, какой учинил ему Ролло, стоил немалых усилий. Епископ держал на руках Гийома, надеясь, что лепет ребенка отвлечет Ролло. Но этот язычник, казалось, не замечал теперь даже собственного сына.

А потом Ролло убил монаха. Просто так. Тот случайно оказался рядом, когда ярость, бродившая в Ролло, дошла до предела. Просто ударил кулаком в висок первого попавшегося ему под руку с такой силой, что монах так и отлетел, упал, как мешок с отрубями, и остался лежать бездыханным.

Гийом страшно перепугался, зашелся горьким плачем.

– Эти франки… – задыхаясь, рычал Ролло. – Эти христиане… Я ведь чувствовал, что что-то может случиться!

Франкону вдруг показалось, что язычник смотрит именно на него. И тогда с ним случилось то, чего не было со времен, когда еще юнцом он впервые попал к норманнам. Он обмарался. В животе его саднило, а по ногам текло. Диво, что он остался стоять, даже не выронил Гийома. Откуда-то возник старичок Таурин, взял у него плачущего мальчика. А Франкон, наконец-то сообразив, что Ролло до него и дела нет, достойно придерживая полы длинной ризы, двинулся в сторону бревенчатых построек монастыря. Завидев, что Ролло со своими людьми ускакал из Эрве, он смог наконец-то заняться собой, причем держался столь достойно, словно случившееся с ним было делом самым заурядным.

Пожалуй, Франкону повезло в одном. Перепуганным людям было не до него. Паломники спешили покинуть это место, монахи только и говорили, не падет ли на них гнев и что ожидает передатчиков-христиан, за которыми помчался Ролло. Франкон тоже об этом призадумался. Ролло, конечно же, решил, что в исчезновении его жены повинны именно они.

«Пусть это останется на совести тех, кто поспешил с похищением Эммы», – думал епископ, облачаясь в чистые одежды и отдавая загаженную сутану оторопевшему рабу. Теперь он мог спокойно подумать, что именно ему придется говорить в свое оправдание. Он ведь спас наследника Нормандии, все это могут подтвердить. И если гнев конунга на кого-то и должен обрушиться, так это на охранников Эммы, особенно на Беренгара. Такой ход собственных мыслей несколько успокоил епископа, и когда к нему прибежала взволнованная Сезинанда и стала просить за супруга, он достойно заметил, что ей сейчас следует усердно молиться за своих соотечественников-франков, кои находятся в полной власти Ру.

Ролло вернулся лишь на рассвете. Лодин и Бьерн, сопровождавшие конунга, были мрачны. От Ролло пахло паленым, одежда его была забрызгана кровью.

Епископу удалось отозвать скальда, и тот угрюмо поведал, что Ролло приказал страшной пыткой вырвать у христиан признание: повесил нескольких из них на сучьях деревьев и велел развести под их ногами костры.

– Вся их франкская охрана вместо того, чтобы заступиться за священнослужителей, попыталась скрыться, – рассказывал Бьерн, нервно теребя височную косицу. – Тщетно. Их нагнали и зарубили. Те же, под кем горел огонь, орали не своими голосом и уверяли, что им ничего не известно об Эмме из Байе.

Франкон истово перекрестился.

– Страшный грех взяли вы на душу, язычники, когда подняли руку на слуг Божьих…

Но Бьерн не слушал. Спросил вдруг:

– Кто такой Ги Анжуйский?

Франкон с трудом оставался невозмутимым.

– Это сын графа Фулька. Когда-то он был помолвлен с Эммой.

Бьерн кивнул.

– Ну тогда все ясно. Дело в том, что один из пытаемых признался, что этот Ги был в свите священников, но отстал неизвестно когда. Клянусь Одином, на Ролло это произвело сильное впечатление. Какое-то время он стоял, как завороженный, а потом спокойно велел обезглавить всех. И теперь их головы на шестах красуются вдоль дороги. Больше он не произнес ни слова.

Франкон с досадой подумал, какую оплошность допустили франки, прислав за Эммой Ги. Возможно, Роберт пытался подослать к племяннице преданного человека, да к тому же еще ее бывшего жениха, с надеждой, что это умиротворит Эмму. Однако он не подозревал, что Ролло начнет ревновать и что – упаси Боже! – решит, что Эмма сама сбежала с анжуйцем. Конечно, Ролло из соображений мести может кинуться искать ее, и тогда план герцога удастся. Но Эмма так долго испытывала терпение Ролло, что он может просто наплевать на нее, утешившись с кем-то иным… Но нет, не может! Он слишком любит ее. Даже невероятно, чтобы в сердце этого властного и жестокого человека нашлось столько места для подобной привязанности.