Вместо этого я арендовал сухое, чистое, запирающееся помещение в фирме Все для дома. Хранение и доставка, неподалеку отсюда. Арендная плата годами съедала большую часть моего дохода. Да и от привычки помогать в беде своим приятелям— художникам я не отказался и ссужал им все, что имел или мог раздобыть, принимая в уплату долга картины. Главное, Дороти их не видела. Каждая картина, которая покрывала долг, прямо из студии нуждающегося художника переправлялась на склад конторы «Все для дома».

Когда мы с Китченом, наконец, вынесли все картины из дома, она сказала на прощанье:

— Одно нравится мне в Хемптоне — повсюду здесь указатели «Городская свалка».

Будь Китчен настоящим Фредом Джонсом, он вел бы грузовик. Но в нашей паре он безусловно был пассажиром, а шофером я. Его с детства возил шофер, так что он не раздумывая сел на место пассажира.

Я болтал о своей женитьбе, о войне, о Великой депрессии и о том, что мы с Терри старше большинства ветеранов.

— Давно уж надо было мне жениться и осесть. Но когда возраст был для этого подходящий, не мог я этого сделать. Каких вообще женщин я знал тогда?

— В фильмах все, вернувшиеся с войны, примерно наших лет и старше, — сказал Терри. Это правда. В фильмах редко показывали мальчишек, которые в основном и вынесли на себе тяжелые наземные бои.

— Верно, — сказал я, — а киноактеры чаще всего войны и не видели. После изнурительного дня перед камерами, стрельбы холостыми патронами, когда ассистенты разбрызгивают вокруг кетчуп, актеры возвращаются домой к женам, детям и своему бассейну.

— Потому-то молодым и будет казаться, что наша с тобой война кончилась лет пятьдесят назад, — сказал Китчен, — из-за немолодых актеров, холостых патронов и кетчупа.

Им и казалось. Им и кажется.

— Вот увидишь, из-за этих фильмов, — предсказал он, — никто и не поверит, что на войне дети сражались.

— Три года из жизни вон, — сказал Терри о войне.

— Забываешь, что я пошел в армию еще до войны, — сказал я — Для меня — минус восемь лет. Вся юность мимо, а до сих пор так, черт возьми, хочется ее.

Бедная Дороти думала, что выходит за зрелого, добро— порядочного отставника. А получила жуткого эгоиста и шалопая лет девятнадцати!

— Ничего не могу с этим поделать, — сказал я. — Дущой понимаю, что плоть мерзости делает, и сокрушаюсь. А плоть все выкидывает да выкидывает мерзкие, поганые штучки.

— Какие еще душа и плоть? — переспросил Терри.

— Моя плоть и моя душа.

— Они что, у тебя по отдельности?

— Да уж надеюсь, — рассмеялся я. — Жутко подумать, что придется отвечать за то, что плоть выкидывает.

Я рассказал ему, но уже почти не шутя, как вижу душу людей, и свою тоже, в виде светящейся внутри тела неоновой трубочки. Трубочка только получает информацию о том, что происходит с плотью, над которой у нее нет власти.

— И когда люди, которых я люблю, совершают ужасные поступки, я их просто свежую, а потом прощаю, — сказал я.

— Свежуешь? Это что такое?

— То, что делают китоловы, вытащив тушу кита на борт. Сдирают шкуру, отделяя мясо и ворвань, так, что остается один скелет. И я мысленно делаю то же. самое с людьми — отделяю плоть, чтобы видеть только душу. Тогда я им прощаю.

— Где ты выкопал это слово — свежевать?

— В «Моби Дике» [7] с иллюстрациями Дэна Грегори.

Китчен рассказывал о своем отце, который, кстати, еще жив и только что отпраздновал сотый день рождения. Представьте себе!

Он обожал отца. Говорил, что ни в чем не хотел бы его превзойти.

— Не желаю этого, — сказал он.

— Чего не желаешь?

— Превзойти его.

Когда он учился в Йельской юридической школе, рассказал Терри, там читал лекции Конрад Эйкен [8] , который утверждал, что дети одаренных отцов выбирают одну из сфер отцовской деятельности, но, как правило, ту, в которой отец слабее. Отец Эйкена был блестящим врачом, политиком, изрядным ловеласом, а в придачу воображал себя поэтом.

— Но в поэзии, — сказал Китчен, — он был не силен, и Эйкен выбрал поэзию. Никогда бы так не поступил со своим стариком.

А вот как он с ним поступил через шесть лет — выстрелил в него из пистолета на дворе китченовской лачуги в шести милях отсюда. Терри тогда напился, как обычно, а отец в сотый раз начал уговаривать его пройти курс лечения от алкоголизма. Невозможно это доказать, но выстрелил он только в знак протеста.

Когда Китчен увидел, что пуля угодила в отца — на самом деле только оцарапала ему плечо, — ничего ему уже не оставалось, он вложил дуло себе в рот и застрелился.