— Они все равно ими будут, — сказал я. — Я оставляю им все, что у меня есть, включая ваших девочек на качелях и биллиард, если вы, конечно, его не заберете. Но после моей смерти им придется кое-что сделать, сущую ерунду, чтобы все это получить.

— Что именно?

— Взять себе и передать моим внукам фамилию Карабекян.

— Вам это так важно?

— Я делаю это ради своей матери. Хоть она Карабекян не по рождению, но ей так хотелось, чтобы имя Карабекянов продолжало жить — неважно где, неважно как.

— А много тут реальных людей? — спросила она.

— Стрелок, цепляющийся за меня, — я помню его лицо. Эти два эстонца в немецкой форме — Лоурел и Харди [10] . Вот тот француз— коллаборационист — Чарли Чаплин. Двое угнанных из Польши рабочих — по другую сторону часовни — Джексон Поллок и Терри Китчен.

— Так, значит, там внизу все три мушкетера?

— Да, это мы.

— Наверно, когда двое почти одновременно умерли, для вас это было страшным ударом? — сказала она.

— Мы раздружились задолго до этого. Мы много пили втроем, вот люди нас так и прозвали. К живописи это не имело отношения. Какая разница, будь мы хоть водопроводчики. То один, то другой, а иногда все трое, мы на время бросали пить и редко встречались, поэтому какие уж там три мушкетера, ничего от нашего союза не осталось еще до того, как они покончили с собой. Говорите

— страшный удар? Вовсе нет. Когда это случилось, я просто на восемь лет стал отшельником.

— А потом покончил с собой Ротко, — сказала она.

— Увы, — ответил я. Из Долины Радости мы возвращались к действительности. А тут нас снова ждал грустный перечень самоубийств абстрактных экспрессионистов: Горки повесился в 1948 году, Поллок разбился пьяный на машине, и почти одновременно застрелился Китчен — в 1956 году, а затем в 1970 до смерти себя изрезал Ротко, ужасающее было зрелище.

С резкостью, которая даже меня самого удивила, я сказал, что эти насильственные смерти сродни скорее нашим пьяным разгулам, а к нашей живописи касательства не имеют.

— Мне, конечно, трудно спорить с вами, — сказала она.

— Да и не о чем. Честное слово даю, не о чем! — говорил я с юношеской горячностью. — Вся магия нашей живописи, миссис Берман, вот в чем: для музыки это давно уже обыденность, но на полотне впервые проявился благоговейный восторг человека перед Вселенной, причем этот восторг не имеет никакого отношения к тому, хорошо ли ты пообедал, к сексу, к тому, какой у тебя дом или костюм, к наркотикам, машинам, деньгам, газетным сенсациям, преступлениям и наказаниям, спортивным рекордам, войнам, миру и всем прочим житейским делам, и, уж само собой, этот восторг совершенно не связан с необъяснимыми приступами отчаяния и самоуничтожения, которые находят на всех, будь ты художник или водопроводчик.

— Знаете, сколько мне было лет, когда вы стояли на краю этой долины? — спросила миссис Берман.

— Нет.

— Ровно год. И, пожалуйста, не обижайтесь, Рабо, но картина говорит так много, что сегодня я больше не в состоянии на нее смотреть.

— Понимаю, — сказал я.

Мы находились в амбаре уже больше двух часов. Я и сам был как выжатый лимон, но все во мне ликовало от гордости и удовлетворения.

Мы подошли к выходу, и я уже держал руку на выключателе. Не было ни луны, ни звезд; поверну выключатель — и мы погрузимся в кромешную тьму.

И тут она спросила:

— Вы на картине даете как-нибудь понять, где и когда это происходит?

— О том, где это происходит, — нет. А вот когда — понять можно, только надо как следует присмотреться, это там, на дальнем конце и очень высоко. Для этого понадобятся стремянка и увеличительное стекло. Хотите?

— Лучше в другой раз, — сказала она.

Тогда я ей рассказал:

— Там, наверху, капрал новозеландской полевой артиллерии, маори, попавший в плен под Тобруком в Ливии. Вы, конечно, знаете, кто такие маори.

— Полинезийцы, — сказала она. — Аборигены Новой Зеландии.

— Правильно! До прихода белых они разделялись на множество воюющих племен и были людоедами. Полинезиец сидит на пустом ящике из-под немецких боеприпасов. На всякий случай в ящике еще осталось три пули. Маори пытается читать газету. Подобрал газетный обрывок, принесенный ветром, который поднялся на рассвете.

Я продолжал, держа руку на выключателе.

— Это клочок антисемитской еженедельной газеты, издававшейся в столице Латвии Риге во время немецкой оккупации этой маленькой страны. Газета полугодовой давности, в ней даются советы по уходу за садом и консервированию продуктов. Маори очень внимательно ее читает, пытаясь понять то, что все мы хотели бы понять: где он, что происходит и что будет дальше.