— Чай, заболел, огнем весь горишь.

— На платформе продуло, — едва слышно проронил Гудошников, ощущая тепло и покой. Сквозь прикрытые веки ему мерещился солнечный свет, хотя было пасмурно, перед глазами стояла неясная краснота, пылали щеки.

— Пойти-то есть куда? — спросил человек. — Аль не здешний?

— Из Питера я. — Никита сделал попытку встать — не вышло.

— Ойда-ко в избушку, — решительно сказал человек. — Я тебя на топчан положу.

Гудошникова завели в будку стрелочника и уложили на постель. Затем, в полусне, он что-то пил, горячее и безвкусное, кому-то отвечал на вопросы и прежде, чем заснуть окончательно, успел рассмотреть два маленьких образка на грубо сколоченной божнице.

Проснулся он только утром, от лязга буферов и вагонного грохота. Подскочил, огляделся.

— Где я?

В будке пахло хлебом и печеной картошкой.

— На станции, — сказал краснолицый человек.

— А ты кто?

— Я-то? Да стрелошник я, — махнул рукой хозяин будки. — Питье тебе поспело, на-ко испей, странничек…

Никита взял из рук стрелочника солдатскую кружку, обернутую холстиной, отхлебнул. Горечь связала рот, защемило в скулах.

— Пей-пей, — подбодрил хозяин. — От лихоманки-то другого зелья и не нужно. Терпи и пей. Пропотеешь — всю хворь как рукой…

Обжигаясь, Гудошников выпил отвар и откинулся на подушку. Почувствовав некоторое облегчение, он осмотрелся. Отстегнутый протез лежал на котомке возле топчана, шинель висела в углу, рядом с хозяйской поддевкой и какой-то черной, бесформенной одеждой. Стены будки побелены, кругом чисто, убого и светло. Взгляд Никиты снова остановился на божнице.

— Ты случайно не из монахов? — спросил Гудошников. Стрелочник насторожился, брякнул посудой у печурки и, отвернувшись, вздохнул тяжело.

— Из монахов и есть… А ныне стрелошник…

— Расстрига?

— Расстригли, — бормотнул стрелочник. — Был Ипатом, в иночестве, а ныне опять Макаром Окоемовым зовут, бумагу выписали.

— Согрешил, поди? — улыбнулся Никита. — Перед Богом провинился?

— Нынче все грех творят, всех расстригают… Ох господи!

— А в каком монастыре был? — спросил Никита. — В какой крепости сидел?

— В Северьяновой обители был, — снова вздохнул Ипат-Макар. — Светлая наша обитель была, тихая. Разве что паломники-богомольцы захаживали.

— Так я иду в Северьянову обитель! — обрадовался Гудошников. — Четвертую неделю из Олонца добираюсь!

— Уж не паломник ли, часом? — поинтересовался бывший монах, и Никита уловил легкую иронию.

— Да нет, не паломник, — мирно улыбнулся Никита. — Я по другому делу.

— И то вижу — по другому… — подтвердил стрелочник и покосился на шинель. — Нынче паломники в Северьянову не ходят. — В кармане шинели, вспомнил Гудошников, лежал маузер. Значит, пока он спал, бывший инок проверил, может быть, и в котомке пошарил…

— Между прочим, по чужим карманам, Ипат… или как тебя… лазить грешно, — сухо сказал Гудошников. — Хоть в иночестве, хоть в миру.

— А как же? — не согласился стрелочник. — Должен я поглядеть, что за человека взял? На полотне подобрал? А ну, коли ты бы преставился тута? Мне потом перед властями ответ держать. За комиссара-то люто бы спросили…

— Ладно, — махнул Никита. — Спасибо, что подобрал.

— Что же я, не понимаю: хворый на рельсах упал — не бросать же его? Да еще инвалид. Мне-то все одно: комиссар не комиссар, человек, божья тварь на железке лежит…

— Слушай, Макар! — оживился Гудошников. — А есть у вас в Северьяновом иеромонах Федор?

— Был Федор, — стрелочник снял чугунок с печки, вытряхнул картошку на стол. — Был, да вот недолга…

— Умер?!

— Да живой, поди… Что ему сделается? Шестидесяти не было… Чай, тоже где-то мытарится. Не стрелошник, конечно. Это я в стрелошники попал…

— Что? У вас и иеромонахи расстригаться начали?

Бывший инок вскинул голову, покраснел еще больше и, видно, хотел ответить зло и решительно, но сдержался, тихо проронил:

— Сами обитель закрыли, теперь смеетесь…

— Разве Северьянов монастырь закрыли? — удивился Никита, приподнялся в постели и сел.

— Нынче весной и закрыли, — после паузы сообщил стрелочник. — Нас вот по округе расселили. Кто на лесоразработки угодил, кто на сплав… Девяносто душ братии было. Немощных на попечение отдали, молодым… Так и живем теперь…

Макар собрал несколько картофелин в плошку, посолил, сбоку положил горбушку хлеба и подал Гудошникову. Никита поблагодарил, однако есть не стал. Бывший чернец помолился на образа и принялся за трапезу. Ел он медленно, нежадно, задумчиво глядел куда-то мимо хворого гостя и время от времени вздыхал.