В эту минуту кто-то высунул руку и подставил ее под дождь.

– Соус больше не течет!..

– Ну, тогда нас погонят в прикрытие, увидишь...

Действительно, послышалась команда: "Марш!"

Ливень перестал. Мы зашагали по длинной, узкой луже, по дну траншеи, где за минуту до этого вздрагивали и расплывались дождевые капли.

Ноги хлюпали по грязи. Вольпат снова принялся ворчать. Я слушал его, глядя, как передо мной покачиваются плечи, прикрытые убогой шинелью.

Теперь Вольпат сердился на жандармов.

– Чем дальше от фронта, тем их больше.

– У них другое поле сражения.

У Тюлака давно был зуб против жандармов.

– Надо видеть, - сказал он, - как на стоянках эти молодцы стараются сначала найти, где можно хорошо устроиться и поесть. А потом, когда обделают эти делишки, стараются пронюхать, где идет тайная торговля вином. Они стоят начеку и следят в оба за дверьми хибарок: не выйдут ли оттуда солдаты навеселе, поглядывая направо-налево и облизывая усы.

– Среди них есть и хорошие: я знаю одного у нас, в Кот-д'ор.

– Молчи!
– решительно прервал его Тюлак.
– Все они хороши: один лучше другого.

– Да, им лафа, - сказал Вольпат.
– А ты думаешь, они довольны? Ничуть не бывало... Они ворчат...

– Я встретил одного. Он ворчал. Ему здорово надоела "словесность". Он жаловался: "Не стоит ее учить, она все время меняется. Да вот, например, устав полевой жандармерии: только выучишь главную суть, и вдруг оказывается, это уже не то. Эх, когда же кончится эта проклятая война?"

– Они делают, что им велят, - робко сказал Эдор.

– Конечно, ведь это не их вина. А все-таки они кадровые солдаты, получают жалованье, пенсию, медали, а вот мы только штатские. Нечего сказать, они странно воюют.

– Это напоминает мне лесника, которого я встретил в тылу, - сказал Вольпат.
– Он тоже ворчал, что его назначают на работы. "Черт знает что с нами делают, - говорит.
– Мы старые унтера; за нами по меньшей мере четыре года службы. Правда, нам платят хорошее жалованье; ну и что ж? Мы ведь на государственной службе! А нас унижают! В штабах нас заставляют чистить уборные и выносить помои. Штатские видят, как с нами обращаются, и презирают нас. А попробуй поворчать, грозят отправить в окопы, как простого солдата! А во что превращается наше звание? Когда мы вернемся после войны в наши коммуны и опять станем лесниками (если только вернемся), люди в коммунах и лесах скажут: "А-а, это вы подметали улицы в X.?" Чтобы восстановить нашу честь, запятнанную человеческой несправедливостью и неблагодарностью, придется составлять протокол за протоколом даже против богачей, даже против важных шишек!"

– А я видел справедливого жандарма, - возразил Ламюз.
– Он говорил: "Жандарм вообще человек не пьющий. Но везде бывают прохвосты, правда? Жандарма население действительно боится, это верно; так вот, сознаюсь, некоторые этим злоупотребляют; это отбросы жандармерии, они заставляют подносить им рюмочки. Был бы я начальником или бригадиром, я б их упрятал в тюрьму, и как следует, потому что публика обвиняет всю жандармерию в целом за проделки одного жандарма - взяточника и любителя составлять протоколы".

– Самый поганый день в моей жизни, - сказал Паради, - это день, когда я козырнул жандарму: я принял его за младшего лейтенанта, по белым галунам. К счастью (говорю это себе в утешение, но, может быть, это так и есть), к счастью, он, кажется, меня не видел.

Молчание.

– Да, конечно, - пробормотали остальные.
– По что делать? Не стоит горевать.

* * *

Немного позже, когда мы уже сидели у стены, поставив ноги в грязь, Вольпат все еще продолжал выкладывать свои впечатления:

– Вхожу это я в зал, в канцелярию пункта; это была, кажется, расчетная часть. Куда ни глянь - столы. Народу - как на рынке. Все галдят. По бокам, вдоль стен, и посреди комнаты сидят люди перед своими папками, как торговцы старой бумагой. Я попросил зачислить меня опять в наш полк, а мне сказали: "Хлопочи, выкручивайся сам!" Я нарвался на сержанта: ломака, франтик, свеженький, как огурчик; у него даже очки с золотыми галунами. Он молодой, но остался на сверхсрочной службе и потому имел право не идти на фронт. Я говорю: "Сержант!" А он меня не слушает, он слишком занят, он распекает писаря: "Беда с вами, милый мой: двадцать раз я вам говорил, что один экземпляр, на предмет исполнения, надо послать командиру эскадрона, начальнику полевой жандармерии при корпусе, а другой, для сведения, без подписи, но с указанием, что таковая имеется в подлиннике, - начальнику охраны Амьена и других городов области согласно имеющемуся у вас списку, конечно, от имени военного губернатора... Ведь это очень просто".

Я отошел и жду, когда он кончит ругаться. Минут через пять опять подхожу к нему. Он говорит: "Милый мой, некогда мне возиться с вами, у меня другие дела в голове". И действительно, он бесился перед пишущей машинкой, чертов слюнтяй: он, мол, нечаянно нажал на верхний регистр и, вместо того чтоб подчеркнуть заголовок, наставил целую строчку восьмерок. И вот он слышать ни о чем не хотел и орал и бранил американцев: машинка была американская.

Потом он принялся крыть другого бездельника за то, что в ведомости распределения карт пропустили: Продовольственный отдел. Управление транспортом скота и продовольственный обоз Триста двадцать восьмой пехотной дивизии.