– Вот болваны!
– проворчал Мартро.

– И все они завидовали, не знаю почему, какому-то Альфреду, не помню его фамилии: "Когда-то он жил на широкую ногу в Париже, завтракал и обедал в гостях или в лучших ресторанах с друзьями. Делал по восемнадцати визитов в день. Порхал по салонам, с файфоклока до зари. Без устали дирижировал котильонами, устраивал праздники, ходил по театрам, не считая уже прогулок в автомобилях, и все это поливал шампанским. Но вот началась война. И вдруг он, бедненький, устал: не может стоять поздно вечером у бойницы, не спать и резать проволочные заграждения. Ему надо спокойно сидеть в тепле. Чтоб он, парижанин, отправился в провинцию, похоронил себя в окопах? Да никогда в жизни!" - "Я это понимаю, - отвечал другой франт, - мне тридцать семь лет, в моем возрасте надо себя беречь!" А пока он это говорил, я думал о Дюмоне, леснике; ему было сорок два года; его кокнуло на высоте сто тридцать два, так близко от меня, что, когда пачка пуль попала ему в голову, даже меня всего затрясло от сотрясения его тела.

– А как эти холуи обращались с тобой?

– Они мной гнушались, но не очень это показывали. Только время от времени, когда уже не могли удержаться. Они смотрели на меня искоса и больше всего старались не коснуться меня, когда проходили мимо: ведь я был еще грязный после окопов.

Мне было противно среди всех этих выродков, но я повторял про себя: "Ничего, Фирмен, ты здесь только проездом..." Только раз меня чуть не взорвало, когда кто-то из них сказал: "Потом, когда мы вернемся с войны... если вернемся". Ну, уж это простите. Он не имел права так говорить! Пусть он там "устраивается", но пусть не корчит человека, которому угрожает опасность: ведь он упрятался, чтоб не идти на фронт! И еще они рассказывали о боях, ведь они побольше нас в курсе всех дел и знают, как ведется война, а после, когда ты вернешься домой, - если только вернешься, - ты окажешься еще виноватым, поверят не тебе, а этим болтунам.

– Эх, посмотрели бы вы, как они шутили при ярком свете! Ведь они пользуются жизнью и покоем. Прямо балет, апофеоз в театре! И сколько таких!.. Сотни тысяч!..
– возмущенно крикнул Вольпат.

Но людей, плативших своим здоровьем и жизнью за безопасность других, забавлял гнев, который душил Вольпата, забившегося в угол и окруженного ненавистными призраками.

– Хорошо еще, что он не рассказывает о тех, кто пролез на завод под видом рабочих и укрылся от войны, и обо всех, кто остался дома под свежеиспеченным предлогом национальной обороны, - пробормотал Тирет.
– Он бы надоедал нам этим до второго пришествия!

– Ты говоришь, их сотни тысяч, старая муха?
– насмешливо сказал Барк.
– А вот в девятьсот четырнадцатом году (слышишь?) военный министр Мильеран сказал в палате депутатов: "Уклонившихся у нас нет!"

– Мильеран?
– проворчал Вольпат.
– Я этого человека не знаю, но если он это сказал, он уж наверняка подлец!

* * *

– Пусть другие делают у себя, что хотят, но почему даже у нас в полку есть неравенство и теплые местечки?

– Всякий старается окопаться за чьей-нибудь спиной, - сказал Бертран.

– Это правда: кем бы ты ни был, всегда найдутся люди порядочней и подлей тебя.

– Все, кто у нас не идет в окопы или никогда не идет на передовые линии, и даже те, кто идет туда только изредка, все они, если хочешь, "уклонившиеся", и ты б увидел, сколько их, если б нашивки давали только настоящим бойцам.

– Их по двести пятьдесят человек на каждый полк в два батальона, сказал Кокон.

– Есть ординарцы, вестовые, а одно время были даже денщики у унтеров.

– Повара и помощники поваров.

– Старшие сержанты и квартирмейстеры.

– Капралы, заведующие продовольствием, и нестроевые, состоящие при кухне.

– Несколько канцелярских крыс и знаменосцев.

– Почтальоны.

– Обозники, рабочие команды, все их начальники и даже саперы.

– Самокатчики.

– Не все.

– Почти все санитары.

– Кроме санитаров-носильщиков: ведь у них не только чертовски трудное ремесло, но они живут вместе с ротами и во время атаки идут за ними с носилками. Но вот санитары при госпиталях - другое дело.

– Они почти все священники, особенно в тылу. Священников под ружьем я что-то не встречал, а ты?

– Я тоже. На картинках в газетах видал, а здесь не случалось.

– Говорят, все-таки бывали такие.

– Да ну?

– Все равно! Хуже всего приходится в этой войне пехотинцу.

– Другим тоже не сладко. Не мы одни.

– Нет, - упрямо возразил Тюлак, - только мы!

* * *

Вольпат продолжал:

– Ты скажешь, я уж знаю, ты скажешь, что автомобилистам и тяжелой артиллерии круто пришлось под Верденом. Правда. И все-таки по сравнению с нами у них нестроевая служба. Мы подвергаемся опасности всегда, а они подвергались ей только раз; нам приходится иметь дело еще с пулями и гранатами, а им - нет. В тяжелой артиллерии они разводили у своих землянок кроликов, восемнадцать месяцев лопали яичницу. А мы действительно торчим в опасных местах. Те, кто бывает в нашем положении только изредка или один раз, - не в счет. А то бы выходило, что все вокруг вояки, даже нянька с ребятишками, когда гуляют по улицам в Париже: ведь есть "таубе" и "цеппелины", как говорил тот болван, о котором сейчас рассказывал приятель.

– В первой дарданелльской экспедиции даже один фармацевт был ранен осколком. Не веришь? Ей-ей. Да, офицер с зеленой нашивкой, а был ранен.

– Это случайность. Я так и написал Мангусту; он служил в обозе и тоже был ранен, но грузовиком.

– Ну да, это так и есть. Ведь бомба может упасть на какой-нибудь бульвар в Париже, или в Бордо, или в Салониках.

– Да, да. Так вот, очень легко сказать: "Все подвергаются одинаковой опасности!" Погоди! С начала войны из нестроевых было убито только несколько человек по несчастной случайности, а вот из нас только несколько человек выжило по счастливой случайности. А это не одно и то же; ведь если помрешь, то надолго.