Рядом какой-то чурбан во что бы то на стало хотел отпечатать на гектографе больше циркуляров, чем можно было, и потел и пыхтел, а получились листки, на которых ничего нельзя было разобрать. Другие лодыри болтали. Какой-то ферт спрашивал: "А где наши парижские скрепки?" Да и слова у них там мудреные: "Скажите, пожалуйста, какие элементы расквартированы в X.?" Элементы? Это что за тарабарщина?
– ворчал Вольпат.
– Эти франты сидели за большим столом; я подошел, сержант бесился перед целым ворохом бумажек и наводил порядки (лучше б он где надо навел порядок), какой-то парень позевывал, барабанил пальцами по бювару: он был писарем в отделе отпусков, а как раз началось большое наступление и отпуска были отменены, ему больше нечего было делать. Он говорил: "Вот здорово!"

А ведь это еще только один стол в одной комнате, в одном отделе, в одном управлении. Я видел еще целую уйму канцелярий. Уж не упомню какие, прямо с ума сойти!

– А у этих лоботрясов галуны?

– Там-то мало у кого, а вот в канцеляриях второй линии у всех галуны; там целые коллекции, целые зверинцы золотопогонников.

– А вот я какого видел ферта с галунами, - сказал Тюлак, - это был автомобилист, суконце на нем - прямо атлас, новенькие галуны и ремни, как у английского офицера, хоть сам он был солдатом второго разряда. Подпер он щеку рукой, развалился в шикарном автомобиле с зеркальными стеклами; он служил при нем лакеем. Потеха, да и только! Важного барина корчил, сукин сын!

– Совсем как солдатики на картинках в дамских журнальчиках, в шикарных похабных журнальчиках.

У каждого свои воспоминания, свои старые песенки о "пристроившихся". Все говорят наперебой. Поднимается гул. Мы сидим у мрачной стены, сбившись в кучу; перед нами расстилается истоптанное, серое, грязное поле, бесплодное от дождя.

– Он... заказал мундир у военного портного, а не выпросил у каптенармуса.

– ...Устроился вестовым в Дорожном отделе, а потом в провиантской части, а потом на вещевом складе, а потом самокатчиком при отделе снабжения одиннадцатой группы. Он должен каждое утро отвозить пакет в интендантство, в Управление сети огневых точек, в Понтонный парк, а вечером в дивизионную и в окопную артиллерию. Вот и вся его работа.

– ...Этот денщик рассказывал: "Когда я возвращался из отпуска, бабенки кричали, приветствовали нас на всех переездах". А я ему сказал: "Они, верно, принимали вас за солдат".

– "...А-а, говорю, так вы, значит, мобилизованы?" - "Конечно, отвечает, ведь я ездил в командировку: читал лекции в Америке по поручению министра. Разве это не мобилизация? А еще, друг мой, я не плачу за квартиру, значит, я мобилизован..."

– ...А я...

– Словом, - крикнул Вольпат, и властный голос этого путешественника, только что возвратившегося "оттуда", заставил всех замолчать, - словом, я видел всю их свору за жратвой. Два дня я был помощником повара на кухне интендантского управления: мне не позволили бить баклуши в ожидании ответа на мое прошение, а ответ все не приходил, ведь к нему прибавили отношение, запрос, справку, заключение, и всем этим бумажкам приходилось останавливаться на полдороге в каждой канцелярии.

Ну, значит, я был поваром на этом базаре. Раз подавал обед я, потому что главный повар вернулся из четвертого отпуска и устал. Я видел и слышал всех этих господ каждый раз, как входил в столовку (она помещалась в префектуре).

Там были нестроевые, но был и кое-кто из действующей армии; были старики, немало и молодых.

Мне стало смешно, когда кто-то из этих болванов сказал: "Надо закрыть ставни для безопасности". Ведь они сидели в комнате, в двухстах километрах от линии огня, но эта падаль делала вид, что им угрожает бомбардировка с аэропланов...

– Мой двоюродный брат, - сказал Тирлуар, шаря в карманах, - пишет мне... Да вот что он пишет: "Дорогой Адольф, меня окончательно удержали в Париже, я причислен к канцелярии лазарета номер шестьдесят. Пока ты там, я торчу в столице под вечной угрозой "таубе" и "цеппелинов".

– Ха-ха-ха! Хи-хи-хи! Хо-хо-хо!

Эта фраза вызывает общее веселье; ее смакуют, как лакомство.

– А потом еще смешней было во время обеда этих окопавшихся, продолжал Вольпат.
– Обед был хороший: треска (это было в пятницу - постный день), но приготовленная шикарно, вроде камбалы "Маргерит" или как там ее? А уж разговорчиков я наслушался...

– Они называют штык "Розали", да?

– Да. Чучела! Но эти господа говорили больше всего о самих себе. Каждый хотел объяснить, почему он не на фронте; он говорил и то, и се и лопал вовсю, на, в общем, говорил: "Я болен, я ослаб, поглядите, какая я развалина, я старый хрыч". Они старались откопать в себе всякие болезни и щегольнуть ими: "Я хотел пойти на войну, но у меня грыжа, две грыжи, три грыжи". Ну и обед! "Приказы об отправке всех на фронт, - объяснял один весельчак, - это, говорит, комедия; в последнем действии все всегда улаживается. А последнее действие - это параграф: "...если не пострадают от этого интересы службы...". Другой рассказывал: "У меня было три друга, офицеры, я рассчитывал на них. Я хотел обратиться к ним, но незадолго до того, как я собрался подать прошение, они, один за другим, были убиты в сражениях; вот не везет мне!" Один объяснял другому, что он-то хотел пойти на фронт, но старший врач обхватил его обеими руками и силой удержал в запасном батальоне. "Что ж, говорит, мне пришлось покориться. В конце концов я принесу больше пользы родине моим умом, чем ружьем". А тот, что сидел рядом с ним, кивал кудлатой головой: "Правильно! Правильно!" Он, правда, согласился поехать в Бордо, когда боши подходили к Парижу и когда Бордо стал шикарным городом, но потом он определенно вернулся поближе к фронту, в Париж, и говорил что-то в таком роде: "Я полезен Франции моим талантом; я должен непременно сохранить его для Франции".

Они говорили еще о других, которых там не было: майор, дескать, становится невыносимым, чем больше он дряхлеет, тем становится строже; генерал неожиданно производил ревизии, чтоб выловить окопавшихся, но неделю тому назад он опасно заболел и слег в постель. "Он умрет непременно; его состояние не вызывает больше никаких опасений", - говорили они, покуривая папиросы, которые дурехи из высшего света посылают солдатам на фронт, "Знаешь Фрази?
– сказал кто-то.
– Он молоденький, хорошенький, прямо херувим; так вот он нашел наконец способ остаться; на скотобойнях требовались резники, вот он и поступил туда по протекции, хоть он и юрист, и служил в нотариальной конторе. Ну, а сыну Фландрена удалось устроиться землекопом".
– "Он землекоп? А ты думаешь - его оставят?" - "Конечно, ответил кто-то из этих трусов, - землекоп, значит, дело верное..."