Старик так полоснул свою косу, что искры дождем полились на траву. Вот-вот, - сказал он.
– У меня тоже есть работа, и я ее делаю точно так же. Но сейчас я поступлю по-другому. Ты, безусловно, приближаешься ко мне, но небольшая проверка - и выходит, что ты еще немножко не дозрел. Поэтому я дам тебе краткую отсрочку. Если уж на то пошло, - добавил он, - ответь мне на один вопрос - как можно быть человеком и притом не быть дураком, - и я отпущу тебя без всяких сроков. Это будет первый случай в истории, но раз в жизни можно и рискнуть. А теперь можешь идти, Джонни Пай.

И он стал точить косу, так что искры полетели, как хвост кометы, а Джонни Пай пошел прочь. И никогда еще приречная прохлада не казалась ему такой сладкой.

И все же, хоть он испытал облегчение, он не совсем забыл, и порой Сюзи приходилось напоминать детям, чтобы не мешали отцу, потому что он думает. Но время шло, и довольно скоро Джонни Пай спохватился, что ему сорок лет. В молодости он никогда не думал, что доживет до сорока, и это его вроде как удивило. Но что поделать, от фактов не уйти, хоть он и не мог бы сказать, что чувствует себя по-новому, разве только изредка, когда нагибается. И был он надежный гражданин, любимый и уважаемый, с растущим семейством и с прочным положением в обществе, и когда он думал об этом, это тоже удивляло его. Но вскоре стало привычно, словно так было всегда.

Лишь после того как его старший сын утонул на рыбалке - вот когда Джонни Пай снова встретил точильщика. Но в это время он был озлоблен и сам не свой от горя и если бы мог добраться до старика, уж верно лишил бы его жизни. Но почему-то, когда он попробовал с ним схватиться, ему показалось, что он хватает только воздух и туман. Он видел, как летят искры от косы, но даже коснуться точила не мог.

– Трус ты несчастный!
– сказал Джонни Пай.
– Выходи драться как мужчина!
– Но старик только кивнул головой, а точило все вертелось и вертелось.
– Почему ты не забрал меня?
– сказал Джонни Пай, как будто до него никто не говорил этих слов.
– Какой в этом смысл? Почему не можешь забрать меня сейчас?

И попробовал вырвать косу из рук у старика, но не мог коснуться точила. И тогда он упал на траву и затих.

– Время проходит, - сказал старик и тряхнул головой.
– Время проходит.

– Никогда оно не вылечит горя, каким я горюю о сыне, - сказал Джонни Пай.

– Правильно, - сказал старик и кивнул головой.
– Но время проходит. Ты что же, ради своего горя готов оставить жену вдовой, а остальных детей без отца?

– Нет, - сказал Джонни.
– Честное слово, нет. Это было бы грешно.

– Тогда иди домой, Джонни Пай, - сказал старик, и Джонни пошел, но на лице его появились морщины, которых раньше не было.

А время проходило, как течет река, и дети Джонни Пая поженились и повыходили замуж, и были у них теперь свои дома и дети. А у Сюзи волосы побелели и спина согнулась, и когда Джонни и его дети провожали ее в могилу, люди говорили, что она скончалась, когда пробил ее час, но поверить в это Джонни было трудно. Просто люди не говорили так ясно, как раньше, и солнце не грело так жарко, и он, случалось, еще до обеда засыпал в своем кресле.

И однажды, уже после смерти Сюзи, через Мартинсвилл проезжал тогдашний президент, и Джонни Пай пожал ему руку, и в газете появилась заметка, что он пожал руку двум президентам, одному через полвека после другого. Джонни, Пай вырезал эту заметку и носил ее в бумажнике. Этот президент ему тоже понравился, но, как он и говорил знакомым, куда ему было до того, который правил пятьдесят лет назад. Впрочем, чего же было и ждать, нынче президенты пошли такие, что их и президентами не назовешь. И все же та газетная вырезка очень его радовала.

На нижнюю дорогу он почти перестал ходить - не то, конечно, чтобы прогулка была слишком длинная, а просто редко туда тянуло. Но однажды он улизнул от внучки, которая за ним ухаживала, и пошел. И крутая же оказалась дорога - он и не помнил, до чего она крутая.

– Ну, здравствуй, Джонни Пай, - сказал точильщик, - как поживаешь?

– Говорите, пожалуйста, погромче, - попросил Джонни Пай.
– Слух у меня превосходный, но люди стали говорить не так четко, как раньше. Вы не здешний?

– Ах, вот, значит, как обстоит дело, - сказал точильщик.

– Да, вот так и обстоит, - сказал Джонни Пай. Он надел очки, вгляделся в старика и почувствовал, что его следует бояться, но почему - хоть убей, не мог вспомнить.
– Я знаю, кто вы такой, - сказал он чуть раздраженно, - на лица у меня память замечательная. И ваше имя так и вертится на языке...

– Насчет имен не волнуйся, - сказал точильщик.
– Мы с тобой старые знакомые. И много лет назад я задал тебе вопрос - это ты помнишь?