— Когда ты в последний раз виделась с Глебом? — спросила Маргоша.

— С Глебом у меня все, — ответила Оля, не поворачивая головы.

— Давно? — Маргоша удивленно подняла брови.

— Мы расстались пять дней назад.

— Поссорились?

— Нет. Расстались. И давай не будем об этом. Маргоша молчала, наблюдая, как Оля разливает кофе по некрасивым дешевым чашкам.

— Оля! — послышался голос Иветты Тихоновны из комнаты. — Зайди ко мне на минуту!

— Прости, я сейчас, — пробормотала Ольга и кинулась к бабушке.

Оставшись одна, Маргоша глотнула кофе, подошла с чашкой и с сигаретой к окну. На улице шел дождь. Оля вернулась, молча села за стол.

— Ну что? — сочувственно спросила Маргоша.

— Да ничего, как всегда. Скучно ей. Пожаловалась, что в ноге стреляет.

— Оль, ты как себя чувствуешь? — внезапно спросила Маргоша.

— Нормально, — пожала плечами Ольга, — а почему ты вдруг спрашиваешь?

Маргоша поставила чашку на стол, положила дымящуюся сигарету в пепельницу, подошла к Ольге совсем близко и внимательно посмотрела ей в глаза.

— Значит, ты решила порвать с Глебом?

— Я же просила, не надо об этом, — Ольга поморщилась, как от внезапной боли.

— Но ведь ты его любишь, — Маргоша печально покачала головой, — ведь это первая твоя любовь.

— Он женат.

— Ну и что?

— Ничего. Я не хочу это обсуждать. Все кончилось.

— Да, Оленька. Все кончилось. Мне очень трудно сказать тебе об этом, я тяну время, но никуда не денешься. — Маргоша глубоко вздохнула и произнесла:

— Глеба убили. Три дня назад.

— Как это?

Глаза Ольги стали огромными, рука, державшая чашку, задрожала. Маргоша едва успела отскочить. Горячий кофе едва не пролился на светло-бежевые Маргошины джинсы.

— В него выстрелили ночью из кустов, во дворе. Они с женой возвращались из театра, с премьеры.

Лицо Ольги стало белым, Маргоша даже испугалась: сейчас хлопнется в обморок, и что делать?

— Похороны в понедельник. В десять отпевание в церкви Преподобного Пимена на Новослободской.

— Да, — проговорила Ольга посиневшими губами, — я поняла… В понедельник, в десять часов, у Пимена Преподобного… Съемка проходила на стройплощадке на Миусах. Старый дом реставрировала какая-то турецкая компания. День был темный, пасмурный. Резкие лучи софитов делали освещение странным, тревожным, что и требовалось для жуткой сцены перестрелки в пустом полуразрушенном доме, среди штабелей труб, гор кирпичей и прочих строительных штук. К щелям между блоками бетонного забора прилипло несколько любопытных мальчишек. Оттуда хорошо просматривался кусок площадки, фасад дома, подъемный кран.

Фасад был аккуратно обтянут зеленой сеткой. С крыши до земли, поверх сетки, тянулся толстый двойной трос. Маргарита Крестовская ловко карабкалась по нему, как обезьянка по лиане. Она была вся в черном — узкие джинсы, короткая кожаная куртка, перчатки. Роскошные рыжие волосы скручены узлом и спрятаны под черную кожаную кепку с длинным козырьком, повернутым назад.

— Смотри! Класс! Во дает! Сорваться запросто может!

— Спорнем, не сорвется? Это ж каскадерша, профессионалка.

— Ни фига! Это актриса! Никакая не каскадерша! Ща ваще, прикинь, без дублеров работают! Кто не может, того не снимают, в натуре!

— Ты че, в натуре, совсем, что ли? Ты бы так полез?

— Заплатили — полез бы. Я на физре по канату лучше всех.

Детям было не больше двенадцати, они отчаянно матерились, смачно сплевывали сквозь зубы, произносили слова с характерным гнусавым растягиванием гласных, всячески демонстрируя друг перед другом приблатненность и «крутизну».

— Слышь, мужик, закурить не найдется? — обратился один из них к майору Кузьменко, который медленно шел вдоль забора.

Майор искал проход на площадку. Он знал, что съемка именно здесь, но забор все тянулся, и, как попасть вовнутрь, майор пока не понял.

— Не найдется, — буркнул Иван, — мал еще курить!

В штатском, в неказистой кожаной курточке и потертых джинсах, длинный худощавый майор выглядел несолидно. В свои тридцать шесть он все еще был похож на студента-отличника. Скромный интеллигентный молодой человек, ни за что не подумаешь, что милиционер, оперативник. Мягкий, чуть растерянный взгляд сквозь очки, открытая детская улыбка, тихий голос.

Мальчишка, попросивший прикурить, смерил Ивана испепеляющим взглядом, презрительно сплюнул и отвернулся, всем своим видом давая понять, что вовсе он не маленький, а очень даже большой, «крутой, центровой, основной, в натуре»… — Ну ваще! Кузя, зырь! Ни хрена себе! — завопил его приятель, углядев через щель нечто невероятное.

Мальчишка бросился к забору и тоже завопил от восторга.

Рядом, непонятно откуда, возник огромный охранник в камуфляже и негромко прикрикнул на детей:

— Кончай шуметь, пацаны!

— Скажите, — шагнул к нему Иван, — как пройти на площадку?

— Туда нельзя. Съемка, — ответил охранник и хотел было скрыться за забором, но майор протянул ему свое удостоверение.

Охранник мельком взглянул на фотографию, потом на Ивана.

— Пойдемте. Только осторожно, в кадр не попадите.