– Мальчишка.

– Вот с этого и начинай.

Дальше они занялись осмотром машины, и события в доме отошли для них на второй план. Шофер с темным от ныли круглым лицом снисходительно дозволял им залезать в кабину. Ребята по двое, согласно очереди, устраивались рядышком с ним и важно сидели несколько секунд, стараясь углядеть все устройство и обстановку и одновременно реакцию товарищей на свое пребывание в кабине. Если кто-нибудь задерживался, его бесцеремонно стягивали за ноги.

– Давай по-честному!-орала ватага.

А в избе тоже стояли гвалт и суета. Все наперебой поздравляли бабушку Марью, будто она и была виновницей радости. Никита носился по дому, расталкивая земляков, открывая то сундук, то шифоньер с зеркалом, то деревянный шкаф домашней работы, что-то искал, перебирал тряпки, убегал на кухню и вновь возвращался в горницу.

– Ну, слава те, пресвятая богородица,-повторяла бабка Анисья, поглядывая по углам, и, не найдя иконы, крестилась на портрет маршала Жукова в самодельной рамке.

– Стало быть, свершилось, Денисовна, свершилось,-твердил старик Волобуев и покачивал головой, словно подтверждая свои слова.
– Стало быть, есть правда, есть.

– Вот и моему Володеньке дружок объявился, - говорила невестка Волобуевых, крепко придерживая младенца, смотревшего на всех неморгающими глазами.
– А то все думала, с кем же ему играть, когда подрастет?

Ровни-то не было.

– Бабаня!-крикнул Никита.
– Машина ждет. Помогите же. Что везти-то? Где оно?

Бабушка Марья всплеснула руками.

– И верно, люди. От радости-то мозги набекрень...

Да все готово, все как в кармане.

– Гостинцев-то, господи!
– воскликнула бабка Анисья и, в последний раз перекрестившись на портрет маршала Жукова, выскочила из горницы.

За нею поспешили остальные. Через минуту-другую к машине уже несли узелки, туески, крынки-кто что.

Из дому выбежал Никита. За ним трусцой бабушка Марья.

У него в руках рюкзак, у бабушки-узел.

– Будет, будет, бабаня, - на ходу отказывался Никита.
– И так ей за неделю не поесть.

У машины толпа. При появлении Никиты люди наперебой загалдели:

– Л вот грибочков, Никитушка, в дальних лесах собирали.

– Л вот рыбки, рыбки, это, стало быть, пользительно.

– И ничего, и ничего,-соглашалась бабушка Марья, заталкивая в кабину свой узел.-Сама не съестдругие пусть.

Никита махнул рукой.

– Эх и гульнет сегодня роддом!.. А ну, ребятишки, сидай в кузов. До леска довезем.

Ребятишки с визгом посыпались в кузов. Машина заурчала, тронулась, развернулась за последним домом и проскочила по единственной улице, провожаемая улыбками и возгласами.

Сегодня в Выселках общая радость, праздник, которого все ждали много лет. Тут всё на виду, всё на людях. У соседей на глазах проходила любовь и жизнь Веры Зацепиной и Никиты Прозорова.

К Прозоровым вообще отношение в деревне особое.

"Это - главный корень", - говорят о них старики.

А "главный корень" чуть не погиб было. Яков Никитич Прозоров, отец Никиты, не вернулся с войны. Марья Денисовна осталась с двумя внучатами на руках, Никитой и Соней. Духом не пала - не до того было, да и кругом свои, из десяти дворов пять - родственники, а и чужие как родные. И в Медвежьем родня, две сестры - Ольга и Полина. А брат Семен тоже погиб на фронте под городом Старая Русса.

Детей тогда поднимали всей деревней. Не на сладостях росли, не в довольстве, а в работе, на природе, матушке-кормилице.

Ничего. Поднялись военные дети. И поскольку мужиков мало осталось, на мальчишек по-особому глядели, в них видели будущее. Марья Денисовна так и говорила:

"Не погиб еще Прозоровский корень, Никитушка - отросточек, веточка зеленая растет".

Однако эту зеленую веточку Марья Денисовна не укрывала от холодных дождей и житейских бурь. Внучка по дому хлопотала, а Никита всюду с нею, с Марьей Денисовной, был-в поле, при пашне, при хлебе. Всю крестьянскую работу с детских лет изучил. Собственно, он и не понимал ее как работу. Это была жизнь, то главное, для чего человек на свет рожден, чем занимались его отец, дед, прадед. В военные годы Никита за сеялкой ходил, бороновал, за скотиной приглядывал - больше делать ничего не мог, поскольку мал еще был. Война кончилась - ему десять лет стукнуло. Учился, конечно, в школе, в Медвежье бегал. Зимой бабка Анисья ему свои пимишки одалживала.

"Мне-то ничо, при доме-то ничо, а ты тряпки насувай и с богом", Никиту любили, потому что безотказный был, шустрый, старательный. На вид мосластый, кости торчат, а выносливый. "Он у тебя двужильный, Денисовна", - говорили соседи.

За делами, за заботами как-то незаметно вытягивался Никита. "Ну как есть дягиль тянется, прет кверху да и все",-замечали соседи. "А ничо, ничо,-отвечала за внука бабушка Марья.
– Были б кости, а мясо нарастет".

Еще в школе Никита изучил трактор, а в шестнадцать лет трактористом работал. Все чего-то кумекал, приспособления разные придумывал, не по одной, а по две сеялки к трактору цеплял.