И дала почувствовать это все та же милая и славная Антонина Ивановна.

Она, как обычно, после возвращения Веры Михайловны из клиники завела с ней неторопливую^беседу, все так же ударилась в воспоминания, все/так же не упомянула ни о Сереже, ни о его брдезни, но по ее изменившемуся тону, по ее чуть напряженному, вздрагивающему голосу, по ее более, нем всегда, сочувствую' щему взгляду Вера Михайловна поняла: дела плохи.

Все эти еле уловимые изменения - недобрые признаки, ато эхо вечернего разговора АНТОНИНЫ Ивановны с Эдуардом Александровичем. Она видела, как дружно, без секретов друг от друга живут мать и сын в этом доме, анала, что Эдуард Александрович рассказывает матери все служебные новости, и по настроению, по незаметным деталям могла почувствовать хорошее и плохое.

Антонина Ивановна была Для .нее как бы передатчиком чувств и настроений Эдуцрда Александровича, его дел и его работы. Если волновался сын, волновалась и мать, и она, как ни старалась, не могла скрыть этого от внимательных глаз, от-яастороженно-чуткого сердца Веры Михайловны. Вера Михайловна не выдавала своего понимания, не показывала, что она видит: Антонина Ивановна чем-то взволнована, пытается успокоить ее, Веру Михайловну, в то время как сама неспокойна. Этот голос, этот взгляд, эта робкая полуулыбка, появившаяся впервые на губах Антонины Ивановны, - все говорило о большом, едва сдерживаемом волнении. И волнение это касалось ее. Веры Михайловны, вернее, Сереженьки, его здоровья.

И когда вечером в тот же воскресный день Эдуард Александрович как бы между прочим сообщил Вере Михайловне: "Да, завтра Борис Сергеевич просил вас подъехать. к нему", - она не удивилась этому сообщению.

Она была внутренне подготовлена к нему. Она опять вся занемела.

В этом состоянии душевного занемения она и предстала на следующий день перед профессором.

Его заключение не было менее жестким, оно было менее неожиданным. Вера Михайловна знала, откуда ждать удара, и выдержала его.

Профессор,, усадив ее напротив себя, некоторое время смотрел на нее внимательно. Глаза его старались ободрить ее, но в глубине их Вера Михайловна разглядела то же сочувствие, что уловила вчера в глазах Антонины Ивановны.

– Так что же?
– спросила она не оттого, что не выдержала паузы, а оттого, что, уже предполагая результат, хотела помочь профессору,

– К сожалению, ваши йлова о тетраде Фалло подтвердились. Не знаю, от кого вы их слышали ранее, но вот сейчас их говорю я.
– Он наклонился над столом, заваленным книгами, точно желая приблизиться к ней для большей доверительности.
– Таких мальчиков и девочек мы называем "синими". "Синенькими", - поправился он, вероятно желая смягчить удар.

– Почему?
– машинально спросила Вера Михайловна, хотя для нее теперь не имело никакого значения, как называют безнадежных мальчиков, таких, как ее Сережа.

– Да потому, - охотно принялся объяснять профессор,-потому, что они синеют, с годами наступает ей"

нюшность от недостаточности кровообращения. Синеют губы, пальцы, а потом и все тело. Живут они до четырнадцати-пятнадцати лет и меньше, причем последние два-три года уже не могут вставать.,.
– Он осекся, заметив, как она побледнела, проворно встал, налил воды в стакан.

– Чем я могу помочь?
– нашла в себе силы произнести Вера Михайловна.

– Ничем.

– Нет, вы скажите, чем я могу помочь ему?
– повторила она.

Профессор сел рядом, положил свою мясистую руку ей на плечо.

– Ничем. Ни вы, ни я.-Он нахмурился. Видимо, беспомощность была противна его натуре.- Ничем, - повысил он голос, - Убивать людей человечество научилось, а спасать таких вот "синеньких" - нет.

Он посмотрел на нее виновато, как будто извиняясь за вырвавшуюся фразу, встал, прошел к/столу.

– Завтра мы его выпишем. Документы и анализы получите в канцелярии.

Вера Михайловна хотела спросить, для чего ей теперь документы, но не спросил^ Поклонилась профессору и вышла из кабинета.

Глава пятая

Вера Михайловна благополучно добралась до станции Малютка. Никита довез ее и сына до Выселок. На своих ногах она вошла в дом. Молча прошла в комнату.

Молча разобрала постель. Молча улеглась на спину и будто закаменела. Ни с кем не говорила. Ничего не ела.

Только пила теплое молоко из бабушкиных рук. Она все понимала, все чувствовала, но не желала отзываться, вступать в разговоры, рассказывать о поездке и о ее результатах. Ей было ни до кого и ни до чего. Странная, незнакомая апатия и слабость завладели ею.

Она слышала, как приходили соседи и учителя. Слышала их шепот, слова Марьи Денисовны:

– Остолбенение нашло. Доктора, видать, напугали.

Чо с нонешних-то спросишь.

Вера Михайловна хотела возразить, заступиться за докторов, но тут же раздумала, потому что заступиться за докторов означало рассказывать о результатах поездки, о Сереже, о его неизлечимой болезни, о его страшной судьбе. Об этом она старалась не вспоминать, не думать.. Хотя ей сейчас было все безразлично, все равно она старалась не вспоминать.