– Но ведь ваш профессор вам очень нравится, правда?
– спросила я с редким для меня садистским наслаждением.

Она с минуту помолчала, потом выпрямилась, сдула волосы со лба, холодно глянула на меня и сказала:

– Об этом я не хочу говорить.

– Ох, извините, я не хотела показаться неделикатной.

– Все в порядке, - ответила она и снова склонилась над меню.
– Форель по-мельничьи, - читала она, - кролик в соусе из красного вина.
– Она вновь остановилась.
– Чем, по-вашему, отличается охотник от добычи?
– спросила она своим тоном учительницы.

– У одного есть ружье, у другого - нет.

– В животном мире?
– с укором сказала она.
– Попытайтесь еще раз.

– У охотника пасть больше.

– Неправильно.
– Она торжествующе оглядела меня.
– У охотника глаза всегда спереди во лбу, а у добычи - по бокам на голове. Почему? Потому что охотник смотрит вдаль и вперед, стремясь выследить добычу, а добыче нужен другой угол зрения, чтобы знать, кто ее сзади подстерегает. Все мы охотники, - она вздохнула, став скорее похожей на робкую лань, - каждый человек другому соперник. Кто охоты избегает, считая это проявлением низменного инстинкта, тот будет оттеснен... так уж сложилось.

Она умолкла. Ее глаза увлажнились. Она мужественно улыбнулась, затем снова водрузила свою сумку на стол, я уже приготовилась увидеть еще одну коробку <Кошачьих язычков>, но она достала пластиковый пакет с названием парфюмерного магазина и принялась выкладывать из него две новые губные помады, баночку тона для лица, пудреницу и маленький флакон духов.

– Когда у меня подавленное настроение, я покупаю косметику, - сообщила она, - это в тысячу раз более действенно, чем все врачи, вместе взятые. Я же не сумасшедшая. Нервы слегка шалят, вот и все.

– Конечно, - заметила я. Мне вдруг стало так ее жаль, что я была готова ее обнять.

– И не так уж мы стары, - сказала она и отвинтила колпачок огненно-красной помады, - сорок один - разве это возраст, ведь правда?

Я ужаснулась. Она была на год моложе меня!

Медленно и осторожно она стала красить губы. Помада придала ее облику оттенок нелепости и какой-то безнадежности.

Подошла официантка, в ее взгляде я прочитала с ужасающей отчетливостью, кем мы для нее были - двумя старыми девами, которым уже не поможет никакая на свете помада.

– Итак? Вы уже выбрали?
– пренебрежительно спросила она.

– Трюфеля, - ответила моя подружка, ибо к этому моменту она уже явно считала себя таковой.
– Для меня много трюфелей.

Я намеревалась, помня о своей диете, заказать моцареллу с помидорами, как вдруг моя визави гордо заявила:

– Сегодня мы кутим!

Я поймала на себе сочувственный взгляд официантки.

– Мне то же самое, - громко сказала я.
– Тальятелле с трюфелями! И два бокала шампанского.

Официантка сухо кивнула, повернулась на каблуке и направилась в сторону кухни. Мы молча взирали на ее упругую попку и безупречные ноги.

– Мне всегда было жаль свиней, которых кормят трюфелями, - сообщила женщина. Обычно это самки, которые только потому ищут в земле трюфеля, что из-за запаха андростенола им кажется, будто это кабан. И вот они роются и копаются в земле, уверенные, что вскоре перед ними предстанет прекрасный и сильный самец, а потом находят старый, невзрачный гриб. Вновь и вновь... Так недолго и с ума сойти от тоски и разочарования...

Она улыбнулась своим огненно-красным ртом. Только сейчас, возможно из-за помады, мне бросились в глаза мелкие вертикальные морщинки по краям ее губ. Краска уже начала растекаться, образуя бахрому и превращаясь в уродливое красное пятно на ее бледном лице.

– Грустно, правда?
– добавила она.

Я кивнула.

В дверях показался энергичный молодой человек с лучистыми глазами и сияющей улыбкой. Я не сразу его узнала.

Он направился к нашему столу, наклонился ко мне и поцеловал в губы. На женщину, сидевшую напротив меня, он не обратил никакого внимания.

Улыбаясь, он достал из кармана ключ, гостиничный ключ с огромным золотым брелком. Номер семнадцать.

– Я не смогу, - прошептала я.
– Я, наверное, не смогу.

– Но почему?
– спросил он.

Кто вы?

В свой двадцать пятый день рождения я нашла женщину. Не доезжая до поворота с автострады на Ландсберг-Восток, я остановилась на пустой стоянке, чтобы пописать, и увидела ее, уже выходя из кустов. Ссутулившись, сидела она в инвалидном кресле; несмотря на жару, на ней было тяжелое темное пальто, темно-красная бархатная шляпа, лица я не могла рассмотреть. По ее руке ползла муха. Мимо нас с грохотом проносились автомобили. Пахло гнилыми бананами и бензином. И вокруг ни единой живой души.