– Надорвешься, - ответила Ксения.

– Нет, Ксень, нет, - торопливо сказал Михаил, - в жизнь не устану.

Неожиданно Ксения вспомнила то, что произошло так недавно и уже так давно на сеновале, и с ужасом подумала: "Господи, неужто и впрямь он люб мне станет?!"

Она шарахнулась от него, и Михаил, словно поняв ее мысли, опустил голову, вздохнул горестно:

– Не любишь ты меня, зачем же замуж соглашаешься? Что это за жизнь будет?

Столько отчаяния, столько тоски было в его голосе, что Ксения чуть не заплакала от жалости к нему, к себе самой. Он был так же несчастен, как и она.

– А ты зачем на мне женишься, коли знаешь, что не люблю?
– спросила она.

– Мила ж ты мне.

– Другую бы поискал...

– Так нету более невест... В миру-то их эвон сколько...

– Поищи, найдешь...

– Эх, сестра, сестра, жестока ты сердцем... Нет, не оставил тебя сатана... Господи, неужто любви промеж нами так и не будет?

– Не бери ты меня, брат, - торопливо, отчаянно прошептала Ксения, откажись! Не будет у нас жизни, - сердцем чую. Откажись! Упади родителям в ноги, поклонись Василию Тимофеевичу... Хошь, я поцелую тебя, хошь? Только сделай это.

– Что ты, сестра, что ты, опомнись, - тоже шепотом испуганно сказал Михаил, - как я могу... Разгневается брат Василий.

– Ты попробуй, а?
– с надеждой попросила Ксения, обернув к нему умоляющее, помолодевшее лицо.

– Не могу, боюсь, - отведя глаза в сторону, ответил он, - я лучше помолюсь: пусть господь поскорее наградит тебя любовью ко мне. Ты не смущай меня.

– Эх ты, баба!
– сказала Ксения, встала и отошла к окну.

Михаил долго молчал, сопел, наконец испуганно проговорил:

– Ладно... Пойду.

Он поднялся, направился к двери, но остановился, прошептал:

– А поцелуешь?

– Иди...

– Сейчас поцелуй.

Она подошла, ткнулась, зажмурившись, носом в его щеку.

Ксения знала: эта затея ни к чему не приведет - и все же надеялась на что-то, на чудо какое-то.

Прислонясь плечом к стене, она слушала, что говорит дрожащим голосом Михаил:

– Мы не созданы друг для дружки... Простите меня, не могу... Что это будет за жизнь - горе одно... Не хочу я, отказываюсь.

Вскрикнула Прасковья Григорьевна, что-то упало на пол - кастрюля или крышка, - кто-то испуганно сказал: "Бес одолел", - кто-то взвыл, и поднялся такой шум в сенях, что Ксения уже не слышала голоса Михаила. Но неожиданно громко засмеялся Василий Тимофеевич, сказал:

– Не галдите, тише, - и весело спросил: - Ай разлюбил? Ведь говорил, пуще жизни ее любишь? Она, что ль, настропалила?

– Сам я, сам, она ничего...

– Ну и не глупи... Иди к ней...

Михаил вернулся в комнату. Красный от смущения, он виновато глянул на Ксению. Она отвернулась.

Улыбаясь, вошел Василий Тимофеевич, повернул Ксению за плечи лицом к себе, проговорил ласково:

– Молодые вы, необъезженные. Ай не поделили чего? Милые ссорятся только тешатся. Весело мне на вас смотреть, счастья своего не знаете. Не сержусь, ибо знаю, Ксюша, без зла уже твое сердце... Ты-то не знаешь еще, а я знаю... А уж у него-то кротость одна в душе. Большая любовь будет между вами.

– Не будет, не будет, не будет...
– беззвучно шептала Ксения.

Она ждала чуда. Ждала постоянно, и только эта надежда поддерживала ее.

К ночи гости разъехались. Остался лишь Василий Тимофеевич, он укладывался спать в сенях. Там же, в сенях, легли отец и Михаил. За занавеской долго возилась мать, вздыхала, но наконец тоже утихла.

И тогда Ксения сползла с кровати, забилась в угол и стала молиться. Наверно, никогда еще не молилась она с такой надеждой, так самозабвенно, как в эту ночь. Она ждала чуда. И сама не замечала, что ждала чуда еще и потому, что искала подтверждения всемогуществу бога. Она то смиренно просила господа послать свою милость, то упрекала его:

– Я все отдала тебе, господи, ты один в моем сердце, я отреклась от грешной своей любви, за что же ты казнишь меня?..

Иногда Ксения со страхом понимала, что ведет счет с богом, и, плача, просила прощения:

– Прости, сама не ведаю, что говорю, прости, не оставляй меня! Покажи силу свою, господи, укрепи меня, избавь от мучений, отврати от меня Михаила... Пусть сейчас свершится чудо, сделай так, господи!..

А под утро, изнемогая от слез, от головной боли, она воскликнула в отчаянном порыве: