– Не верь им, Ксения! Я всех их выведу на чистую воду! Змеи, откройте!..

– Не буйствуй, - говорил Афанасий Сергеевич, - милицию позову - враз десять суток дадут за нарушение покоя...

– Ксению позови...

– Не хочет она идти к тебе, ясно? Вот и весь сказ. Дед Кузьма, гони их... Утром, хошь, приходи, а сейчас дайте покой.

– Правда, ребята, утро вечера мудренее, - сказал дед Кузьма.
– Как бы какой неприятности не было. Дело деликатное. Я вот потопаю себе.

– Господи, клянусь, господи, устою!
– бормотала Ксения.

И когда все утихло во дворе, она успокоилась - лежала с закрытыми глазами. Но это только казалось - душа ее разрывалась от страшного бабьего крика: "Алешенька, желанный мой, прощай, Алешенька, прощай!.."

Рано утром с попутной машиной уехали бабка Анфиса и сестра Вера, остальные гости ушли еще поздно ночью. Прасковья Григорьевна и Афанасий Сергеевич собирались на работу.

– Я отпрошусь пораньше, - говорил отец, - а тебя запру. Ладно, Ксень? А то снова оголтелые эти придут...

– Как хотите, - устало ответила Ксения и вдруг увидела в окно Ивана Филипповича и спряталась за занавеску.
– Батя, председатель приехал...

Иван Филиппович шумно вытирал в дверях ноги, весело говорил:

– Хозяева, гостя встречайте.

Афанасий Сергеевич переглянулся с Прасковьей Григорьевной, досадливо поморщился и пошел в сени.

– Заходи, Филиппыч, гость-то ты редкий... Зачем пожаловал?

– Да вот, говорят, у вас тут к свадьбе готовятся... Свои есть женихи, а ваша невеста за приезжего собирается... Нехорошо. Колхозные интересы соблюдать надо!
– Он вошел в комнату, огляделся.
– А Ксения где? Невеста, ты где?

– Застеснялась, - ответила Прасковья Григорьевна, - спряталась. Покажись, доченька...

Краснея, опустив глаза, Ксения вышла из-за занавески.

– Вот те и на, - Иван Филиппович нахмурился, - похудела у вас невеста-то... В больницу ей надо, а не свадьбу играть.

– Похудала, похудала, - горестно согласилась Прасковья Григорьевна, болеет, я за нее ведь на ферму хожу... Куда ей, слабая стала...

– Да уж вижу, - сказал Иван Филиппович.
– Ну, тогда идите, идите, пора уже...

– Иду, иду, - говорила Прасковья Григорьевна, а сама поглядывала на Афанасия Сергеевича, не зная, что делать: можно ли оставлять Ксению с председателем.

Афанасий Сергеевич махнул рукой, и она ушла.

– Филиппыч, ты мне разреши сегодня не выходить, а?
– попросил он.

– Это еще почему?

– Так ведь дочь больна...

– Ничего... Я посижу, потом еще кого пришлю, иди...

Афанасий Сергеевич поворчал, но ушел. Однако сейчас же вернулся, вызвал Ксению в сени и хмуро, строгим голосом сказал:

– Из дому не выходи, слышь, помни наказ Василия Тимофеевича. Уйдет председатель - дверь замкни. Если чего такое говорить будет, - молчи... Ну, с богом.

Возвращаясь в комнату, Ксения глянула на себя в зеркало и ахнула: лицо осунулось, глаза запали, волосы спутались, висят, как пожухлая трава.

Ксения засмущалась, остановилась перед Иваном Филипповичем, не зная, куда деть руки.

– Вот что, Ксения, - сказал он и притянул ее, усадил рядом с собой, вижу, ты и в самом деле больна: лица нет на тебе. Только болезни твоей не пойму... Скажи, что случилось?

– Не надо, - ответила Ксения.
– Не буду я об этом говорить...

Лицо ее, оживившееся после того, как ушел отец, снова приняло скорбное, старушечье выражение, глаза погасли.

Иван Филиппович прошелся по комнате, глухо сказал:

– Виноват я перед тобой, все мы виноваты... Но как к тебе подобраться - каменной стеной вы отгородились: и есть вы, и нет вас... Мать у меня верующая была. С детства я слышал, что бог милостив. Вот и ты веришь в бога, хочешь делать добро людям. Но зачем же нужно ломать всю жизнь? Где же здесь милосердие? Этого я не пойму.

– Не говорите так, - жалостливо сказала Ксения.
– Откуда нам знать, в чем милосердие божье? Вы смеетесь над нами, но и это бог знал и предостерег: "Мир будет смеяться над вами".

– Нет, я не смеюсь. Над больным человеком нельзя смеяться, а ты больна... Знаю, ты любишь Алексея. Не пугайся, это ведь так. Ты любишь его, он мне все рассказал. Но не хотят сектанты тебя отпустить, вот и решили срочно выдать замуж за своего человека.

Его слова не успокаивали, а ожесточали Ксению; и ей приходили такие мысли, но она гнала их, ибо они от дьявола. Что могут знать о милосердии божьем не познавшие бога? Бог наказывает - и это благо, потому что он один знает, чего достоин каждый человек. Так ли страдал Христос, принявший на себя людские муки? "Укрепи меня, господи", - думала Ксения. Она забыла сейчас об Алексее, о Михаиле, о тоске своей. Не об этом шла сейчас речь о вере, и Ксения знала только одно: ей надо выстоять, не дать искусить себя дьяволу, который говорил устами Ивана Филипповича. Тупое упрямство появилось в ее глазах.