– Всюду ведут окопные работы. Ночью заняли все прилегающие к лесу деревни. Жителей куда-то угоняют. Окружение почти полное. Я едва проскользнул. Разведчиков посадил в сарае, на той поляне. Они будут сигналить самолетам кострами и ракетами, но обратно им вернуться будет трудно. Все закрыто.

– Ладно, ты пока помалкивай!
– Лев Михайлович позвал Карпенкова, развернул карту и показал ему обстановку. Она неожиданно изменилась в течение последних суток. С запада немцы закрыли выход танками, непрерывно патрулировали по большаку с юга и с севера, одна пехотная и одна моторизованная дивизии вели окопные работы и подтягивали артиллерию. С востока на десятки километров тянулось непроходимое болото. Замысел немцев был ясен Доватору. Они решили блокировать лес со всех сторон, прижать конницу к болоту и уничтожить ее.

Можно было бы еще пробиться и сейчас, но маневр затруднялся наличием тяжелораненых и отсутствием достаточного количества боеприпасов.

– Они нам тут дадут жизни, - заметил Карпенков.

– А это мы еще посмотрим, - сказал Доватор, протягивая руку к потухающему костру.
– Как ты думаешь, в чем наша ошибка?

– Черт ее знает!.. Может быть, не следовало так углубляться?

– Наоборот, надо было уйти еще дальше! Ты пойми: все-таки мы находимся в зоне прифронтовой полосы. Здесь фактически район сосредоточения армейских резервов. Надо быть дураком, чтобы не уничтожить нас. Конечно, нам следовало уходить глубже в тыл, в леса Белоруссии. Оттуда мы могли бы совершить любой маневр... Но...
– Доватор задорно усмехнулся и умолк.

– Я полагаю, что нам надо прорываться, пока не поздно, - нерешительно заявил Карпенков.

– А я решил пока подождать...

– Ждать, пока совсем окружат?

– Волков бояться - в лес не ходить.

– Так-то оно так...
– нерешительно начал было Карпенков, но Доватор договорить ему не дал.

– Именно так. Мы еще задачу не выполнили!..

– Есть связь!
– крикнул радист, торопливо записывая радиограмму.

Доватор и Карпенков кинулись к аппарату. Радировал штаб Западного фронта, непрерывно следивший за действиями конницы. Было приказано операции прекратить и выходить обратно.

Но выходить фактически было некуда...

– Немножко поздновато, - проговорил Карпенков.
– Ну, да ничего, попробуем!

Доватор промолчал.

Алексей только сейчас понял всю сложность обстановки.

За последнее время его не покидало чувство беспокойства за Нину. С момента ухода в рейд они виделись редко. Он почти все время находился в разведке, а она целиком была поглощена уходом за ранеными, которых с каждым днем становилось все больше и больше. Сейчас Алексея потянуло к ней. Через несколько минут он очутился около госпитальных палаток. Нина заботливо укрывала буркой раненого. Тот горячо что-то ей говорил, выпрастывая из-под бурки руки, бил себя кулаком в грудь. Подойдя ближе, Алексей узнал Ремизова. Трибунал осудил его: Ремизов получил три года условно. Доватор решил оставить его в части и перевел в комендантский эскадрон. Там Ремизов нес службу, как слышал Алексей, исправно, а в последнем бою отличился, но был тяжело ранен.

Увидев Алексея, Ремизов укрылся с головой и затих. Нина встала и пошла Алексею навстречу. Она была сильно утомлена, взволнована. Алексей сразу заметил это и спросил:

– Ты, Нинуха, что такая... туманная? Опять умирает кто-нибудь?

– Нет, Алеша, никто не умирает... только вот Ремизов...
– Нина смущенно умолкла. Виновато взглянув на Алексея, сказала: - Он хочет умереть.

– Да что он, с ума спятил?

– Он говорит, что мы не выйдем из окружения. Гитлеровцы все равно перебьют раненых... А он боится, что фашисты его захватят и будут мучить... Он очень тяжело ранен...

– Полковник никогда раненых не бросит! А в общем, псих твой Ремизов, - решительно заявил Алексей.

– Он такой же мой, как и твой, - вспыхнув, заметила Нина.

– Я шучу, чего ж сердиться?
– Алексей ласково взял Нину за руку.

– Я не сержусь, Алеша, - тихо ответила Нина.
– Я тебе должна сказать, что...
– Нина смотрела на Алексея ясными, открытыми глазами, - что я знаю Ремизова давно. Еще до войны... И ты его тоже видел.

– Вот этого я уж не помню, - пожимая плечами, проговорил Алексей.

– Помнишь Гагры? Ох, какая я тогда была глупая!

– Нет, ты тогда была хорошая, - проговорил Алексей.

...После финской войны Алексей получил путевку в дом отдыха. Жестокие морозы на Карельском перешейке, "кукушки" на деревьях, окутанных инеем, все это осталось позади. Алексей вскакивал утром с постели раньше других, быстро одевался и бежал на берег моря. С радостью смотрел он, как плещутся, облизывая пляж, шумные волны. Позавтракав, он брал полотенце и с книжкой в руках валялся на песке. Самые жаркие часы проводил в прохладном сумраке бильярдной. Перед ужином азартно играл в волейбол, а вечером любил сидеть в аллее парка и наблюдать за пестрой толпой гуляющей публики. Однажды Алексей с томиком стихов Маяковского сидел на скамейке в тени старой магнолии. Услышав хрустение гравия, он поднял голову и увидел девушку. Она была чем-то встревожена, беспокойно оглядывалась по сторонам. Мельком взглянув на Алексея, она оправила платье, цветом похожее на полевую герань, и села на другой конец скамьи. Она то открывала, то закрывала какую-то книжку в зеленом переплете, а потом, увидев в глубине аллеи молодого человека в сиреневой майке, отложила книгу в сторону... У нее было красивое, совсем юное личико. Молодой человек в сиреневой майке, не дойдя до скамьи, сердито взглянул на Алексея, круто повернулся и пошел обратно. Алексей хотел было расхохотаться, но, взглянув на соседку, увидел: уткнувшись в книгу, она плакала.

– Почему вы плачете?
– смутившись, спросил Алексей.

– Стыдно, вот и плачу!
– Девушка, скомкав платочек, решительно вытерла слезы и взглянула на Алексея: - Вы меня извините, смешно, конечно...

Ее глаза смотрели доверчиво и смело.

Она захлопнула лежавшую на коленях книгу. Это был Чернышевский - "Что делать?". Встала.

– Вам нравится эта книга?
– спросил Алексей. Ему не хотелось, чтобы она ушла.

– А кому она не нравилась? Разве одному русскому царю!
– ответила она.