– В политике я ничего не смыслю, я далек от политики, - заметил Карл, политика никогда меня не интересовала. Но твой старик в ней разбирается.

Это политика правильная,человечная!

– Ив этом смысле он прав, - продолжал Иозеф.
– Он сказал мне: "Раз уж так случилось, то вы тут ни при чем. Ведь вы этого не хотели. Совершенно невероятно, чтобы вы хотели ее убить. Немец не бывает убийцей. Но вполне вероятно, что этого могли хотеть большевики. Это у них в порядке вещей.

Они бы так и сделали, если бы имели возможность.

Мы не лжем, когда утверждаем, что это сделали они.

Немец никогда не лжет. Он ищет тех, кто по своей природе способен на такое дело. И находит".

– Твой старик - парень что надо, право же, - сказал восхищенный Карл. Майор действительно поверил или только делает вид?

– А меня это не интересует, - заметил Иозеф.
– Должен верить. Это важно для нации. Это нам выгодно. Отец сказал, что нужно решать все с пользой для нас. В этом сущность национал-социалистской философии!

– В философии я ничего не смыслю, я больше за практику, - сказал Карл.

– Ну, а практика такова, что дело улажено окончательно и бесповоротно, - ответил Иозеф.

– Это хорошо, ох, как это хорошо!
– промолвил Томас.

Потом они заснули, не снимая одежды, положив рядом с собой винтовки.

На рассвете, в четвертом часу, в сторону границы стремительно пролетел самолет, а спустя несколько минут с грохотом низвергся с неба широкий прямоугольник яростного металла. Было видно, как от этого ревущего металла отделяются маленькие, похожие на сливы темные металлические тельца и падают вниз, покачиваясь вокруг оси, как ваньки-встаньки.

Одновременно начался ураганный артиллерийский огонь. Из серого марева, окутавшего границу, поднялась стена дыма, и были видны вспышки. Потом солдаты услышали гул и скрежет мчащихся танков, а затем двинулись и они мимо куста, где валялась чернокрасная цапля, через дренажную канаву, где лежал пограничный камень, перепрыгнули через могилу в болоте и прорвались через границу. Они увидели первых убитых: русских в военной форме, крестьян, лежавших возле дымящихся изб, и одного немецкого солдата с простреленной грудью, сжимавшего в окоченевшей руке пучок травы.

Они шли весь день, почти не встречая сопротивления. К вечеру достигли деревушки, где сделали привал. В деревушке было всего шесть домов, желтых, кособоких, крытых камышом; в сумерках они казались невесомыми. Это была бедная деревня, бедная еще в мирное время, а первый день войны окончательно разорил ее. Сопротивления здесь не оказывали, но двое крестьян лежали убитые, один дом горел, и все погреба были разграблены. На одном еще уцелевшем доме был прибит плакат с надписью: "Немецкие рабочие и крестьяне, не стреляйте в своих советских братьев!" Иозеф сорвал плакат и сжег его.

– Здесь мы поставим виселицу, - сказал майор.

Он приказал выгнать из домов всех жителей деревни и собрать их на площади. Нашлись восемь крестьян, двенадцать крестьянок и восемь детей.

Майор вызвал из круга двух девочек. Он приказал повесить их в отместку за смерть своей дочери.

Девочек увели, их поставили к стене дома и велели поднять над головой руки. Они не произнесли ни слова, они не плакали, словно ничего другого и не ожидали. Сзади них стояли часовые с заряженными винтовками, с примкнутыми штыками, похожими на широкие ножи, остро отточенными, ослепительно блестевшими немецкими штыками, теплый отблеск огня струился по широкому желобку, выточенному посередине штыка, чтобы с него могла лучше стекать кровь.

– И правильно, нужно кончать с этой сволочью, - сказал Иозеф.

– Этого не может быть, - прошептал Томас.

Он побледнел.
– Ведь они не виноваты, - пролепетал он.

– Большевики всегда виноваты, - сказал Иозеф.

Его взгляд упал на Томаса.

– А что, тебе их жалко?
– спросил Иозеф.

Томас молча покачал головой. Он чувствовал, какая все это ложь.

– Дружище, - сказал Иозеф, - дружище, тебе жалко этих русских? Да ведь это сброд, это клопы, которых надо давить!

Он потянулся.

– Я сам вызвался их повесить, - сказал он.
– Вешать - это искусство. Карл умеет, он нас научит.

Быть палачом - почетная обязанность, как сказал Геринг. Нужно всему научиться. Я их повешу.

Да, я их повешу, я, да, я.

Он посмотрел на Томаса.

– Ну что?
– спросил он.

– Уйди, уйди отсюда, - сказал Томас. Его глаза застлало пеленой, синей пеленой.

Иозеф рассмеялся и ушел.

– Это убийство, да, это убийство, а ты убийца!
– крикнул Томас.